«Вот и последнее полено догорает».
Это написал мне отец. Он любил писать письма, ему нравилось добавлять в письмо какое-то лирическое отступление. А я на очень далекой Камчатке читал эту строчку и ясно представлял отца, сидящего возле печки, мороз на улице, наш двор, пахнущий подмерзающими дровами и пылью, сеном.
У отца каллиграфический почерк, я всегда поражался этому, но у меня так не получалось – я спешил, одной длинной чертой пропускал буквы, вместо строчных писал прописные – так быстрее. А у него ни одной кляксы, ни одной помарочки. У нас ведь в первом классе было чистописание. Вот он бы точно отличником был! Он уже позже, когда стал начальником автошколы, также заполнял журналы успеваемости - буква к букве, как ягодки.
Каждый абзац у папы начинался с новой строки. Можно взять линейку и померять отступ – уверяю вас, миллиметр в миллиметр! Я не знаю, откуда у него такое аккуратно-почтительное отношение к буквам, строчкам и предложениям. Да, конечно, бабка Паня, мама его, была грамотной и развитой женщиной, ещё с дореволюционным образованием. Но может эту привычку он в себе выработал в техникуме? Я ж помню, как я вместе с ним делал всякие курсовые работы, потом дипломную. Он был замечательным студентом, старательным, уверен! Очень аккуратные чертежи и схемы, поразительно красивые формулы. А задания ему приходили по почте: тетрадь, сложенная по высоте и заклеенная специальной почтовой полоской. Я больше никогда таких бандеролей не видел.
Письма у папы очень логичны. Он не перескакивал, как я, с темы на тему, не пытался черкнуть неожиданно возникшую мысль. Я бы не назвал отца очень разговорчивым, хотя за столом он чаще всего брал инициативу. Но вот какое-то желание обобщить, рассказать у него всегда было. Он, если за что-то – нет, не ругал, а предостерегал, то все равно выдавал какую-то свою философию. Ну, мол, понимаешь, жизнь такая, ты должен как-то понимать её скрытые направления и подсказки. Если двойку получил, то ведь это ты чего-то не учёл. Надо переделать, так бывает. Нам часто приходится переделывать свою работу.
Его письма похожи на дневники. «Позавчера, Толя, ГАЗ-51 (он всегда точно прописывал марку автомобилей) сломался. Я к Саше Гаврилову поехал, он быстро сообразил, что к чему и железо нашёл, сам проточил, заварил. Так что летом мы снова с машиной!». Я очень даже представил его это «снова с машиной». Это же важно! Это же значит и сено будет, и дрова, да и по деревне что привези всегда можно. Поэтому эта фраза у него , как доклад о большом подвиге звучит. Торжественные такие слова! В конце так и просится «Мы снова с машиной! Вот!».
Отец после войны закончил то ли четыре, то ли шесть, то ли семь классов. Времена были такие: надо работать, надо стариков кормить. Хотя какие старики? Деду Ефиму Евдокимовичу в конце войны было всего 50, моложе меня нынешнего. но он прихварывал. Обязательного образования не было. Это потом уж отец поступил в вечернюю школу, я помню это, а после закончил автодорожный техникум. Любил учиться-то!
То поколение умело писать письма. Я вот как-то попробовал по старинке: авторучка, двойной лист бумаги из тетрадки с дырочками от скоб на сгибе, посредине. Сел за стол, сижу, пробую сосредоточиться, а не получается! Все кажется каким-то глупым и несвязанным. Пальцы умнее нас, они догадываются, что ты пишешь неискреннее, ненастоящее письмо, начинают дрожать и снова торопиться. Да и не интересно пишу. Разучились мы события осмысливать, фиксировать, рассказывать про них.
А ведь тогда это было примерно так, как в миллионах других семей. Вечер. Поужинали, дела приделали, и где-то в большой комнате кто-то начинает писать письмо. Как правило, в два листа и укладываешься. Пустое место – это не красиво. Поэтом потом добавляет или мама, или отец. А-то совсем наискосок где-нибудь на полях.
Важное событие – письмо написать! А ещё ведь сестры, да братья. Часа полтора уходит на писанину. «Завтра почтальонке отдам» - мама. Отец пишет всегда сосредоточенно – сел, написал, дата, подпись. А мама иногда отрывается, как бы смотрит и любуется письмом, чуть склонив голову. Мама тоже закончила когда-то техникум, пишет очень аккуратно, как все женщины.
«Здравствуй, Толюшка» - начинала так мама. А в конце обязательно: «Будь жив и здоров! Твои папа и мама». Мама пишет чаще, отец реже, но все очень обстоятельно, иногда ему и двух листов не хватает..
Надо уметь писать письма. В первых строках после общего приветствия «Пишет тебе мама, папа, бабушка и Костя» (ага, все, значит, дома) надо обязательно написать: «У нас все хорошо!». А-то сейчас вон кто-то шлёт голосовое сообщение и так уж затягивает свою речь, что терпение кончается. Ну что хотел-то? А ничего – ерунда какая-то. А ту сразу все самое главное: «У нас все хорошо!».
Через несколько абзацев: «Корова все никак не отелится, ждём» – это очень важно! Корова – она кормилица, от неё много зависит потом. «Дров мы в этом году много заготовили» - тоже хорошо, значит и баня, и тепло.
Все дела перечислили, все события. Отчёт такой вот.
«На днях Коля заходил, все нормально у него, в лесхозе работает». Коля – друг детства.
Так и течёт письмо в своем рассказе. Но мама все больше спрашивает, волнуется. Все ли здоровы? Может прислать чего? И все помнит: «Ты с зубом-то мучался – вылечил ли?». Или «Больно у тебя ботинки-то тонкие!». Это она про флотские ботиночки на микропоре.
А отвечать надо обязательно, иначе переживать будут, а кто-то и обидится. Такая вот культура общения. Получил, ответь. Не написали, так и я не буду. А сейчас ни у кого нет такой обязанности. Но я чаще начинал так: «Извините, что долго не писал». Служба, да моря. А они ведь ждали. Думали, волновались. Обсуждали, что, мол, давно не пишет, не случилось ли чего.
Но бывают и страшные письма: «Не хотели тебя беспокоить, Толюшка. Бабка Паня умерла в мае месяце. 19 мая». Это потом уже мы будем сообщать о чье-то смерти по телефону. Часто сообщать. А тогда для меня это была как страшная и жесткая пружина из конверта. Я очень любил Прасковью Кузьминичну, да и она меня. Уезжаю на Камчатку, а она мне в уголочке, чтоб никто не видел, стеснялась, вытащит, да и даст рублик в дорогу. Святая моя, бабка, ну как же так! Да, люди умирают, но ведь не так же надо-то! Не так внезапно, не так далеко! Я и сейчас не могу это без удушья в горле вспоминать. А носочки, что ты мне связала, я помню – серенькие такие и очень тёплые. Спасибо! Твой внук!
Письмом можно обмануть, можно дать надежду, а можно разрушить все самое для тебя дорогое. Просто потому что в письмо ты и душу, и сердце вкладываешь. А кто-то всю злость, но это редко, это уж последний довод для человека недоброго.
Храню мамины письма её подружек. Писем много, целая пачка. Где-то простенькие совсем, но во всех такая девичья надежда и теплота! «Зоя, я в метро была! Ничего особенного!» Ага, мы, чай, в деревне накатались на этом метро!
Но я все равно уже не умею так!
Храню письмо дяди Феди, родного брата отца, которое он прислал своей маме, то есть моей бабушке Прасковье при возвращении после войны – как-то случайно нашел его на чердаке под слоем пыли.
Напишите и вы мне письмо. Хоть кто-нибудь. Не в компьютерной кодировке, не шрифтом Таймс Нью Роман, а чтоб сбоку на листочке пятнышко было, письмо-то много дней шло. Чтоб конверт со штемпелями, с уголками погнутыми от путешествия. Чтоб адрес красивым почерком отца. Чтоб было аккуратно сложено пополам. Чтоб я видел уставшую руку отца, или мамы.
И друзья раньше писали, и братья. И ждали бы они ответ от меня, а я бы каждый вечер думал, что сегодня напишу, а все дела и дела, все откладываю, и откладываю.
Тема: Про тех, кто ушёл и то, что уходит... (Прочитано 14920 раз)