Про тех, кто ушёл и то, что уходит...

[Панченко Евгений Петрович]

У меня есть небольшая миниатюра примерно на эту тему

Мы познакомились  с ним в госпитале на срочной службе . Ровесники.  Я после института, он после техникума. Оба женаты. Его история меня потрясла  Очень сильно.
Любовь со школы у них была, которую невозможно описать. Но, в один момент, она встретила другого, все прошлое пошло  прахом и она вышла замуж.
Он очень переживал. Встретил девушку. Подумал, что любит. Назначили свадьбу. Куча  гостей с разных областей, столы ломятся. Но, что-то не хватает на столах. Решают жениха отправить  докупить.
И он встречает свою бывшую.
Что, как?
Да , не получилось.
Как и что  происходило в дальнейшем, он и сам не помнил. Уехали к бабушке в глухую деревню.
 Представьте свадьбу со сбежавшим женихом?  Словами не описать.
А мне и представить страшно даже после многих лет супружеской жизни с одной женщиной.
Всплывает в воспоминаниях один сон, еще до моей свадьбы. Снится, скоро свадьба, а у меня две невесты, обе уверены, что свадьба с ними. Просыпание тяжелое. Только поняв, что это был сон, наступает облегчение. Что интересно, этих девушек я прекрасно знаю, но ни с одной из них у меня отношений не было. Я даже не представлял их среди моих возможных подруг

[Панченко Евгений Петрович]

А иногда и так бывает: встретились, любовь, все дела, свадьба, дети, прожили двадцать лет и развелись.

[Вахтенный у трапа]

Жизнь кажется жестокой. Если уж бьёт, то бьёт неожиданно и больно. Никак она не хочет подстроиться под наше понимание справедливости!

Переживаем, возмущаемся, негодуем — особенно в молодости. Поменять бы всё!

Но мы-то с вами люди взрослые, мы-то понимаем: разве не наши решения порождают эту жестокость? Не наши собственные решения?

— Всё зря! — скажет пессимист. 
— Нужна ещё одна попытка! — ответит оптимист. 
— Люди злы, горделивы, эгоистичны! — не унимается пессимист. 
— Нет, они точно такие же, как ты!
Спор до хрипоты, до опустошённости. Вот и попробуй тут найди идеальную судьбу, понять смысл этой жизни, выработать какой-нибудь здравый и добрый подход.

Тут даже самый мудрый философ растеряется — ну не найдёт он ответа.

Кто-то ищет карьеру и считает, что счастье именно в этом. Кто-то находит любимую женщину и строит жизнь, полагаясь на такую вот удачу.

Саша и Марина. Она ему сразу понравилась: красивая и умная Влюбился в неё так, что не мог оторвать глаз от того, как она, например, ходит, разговаривает … Сердце стучало, когда она прибегала к нему на свидание в той самой любимой дублёнке. Он слушал её голос. Её простое «Привет!» звучало, как колокольчики в поднебесье.

Они ходили в кино, в театры. Казалось, Саша и часа не может без неё. Он — будущий моряк. Марина — идеальная потенциальная жена морского скитальца: неизбалованная, без этих городских кривляний.

«Когда нам свою Марину покажешь?» — спрашивали друзья. Саша от таких вопросов почему-то начинал волноваться: представлял, как она станет его женой. Он познакомит её с родителями, сделает так, чтобы в семье было всё, что нужно для счастливой жизни. Он ведь из деревни, считал себя человеком практичным. Прекрасно понимал, что семья — это не только цветы, любовь, прогулки под ручку. Это ещё и труд, и забота, и деньги.

Автор, честно, мало что понимает в мужской красоте. Точнее, совсем не знает, по каким меркам женщины меряют мужчин. Но Саша был нормальный парень: рост средний, плечи широкие, ловкий, не трусливый. Книжки читает. Уж глупым его точно не назовёшь. На гитаре играет, голос довольно приятный. В компаниях девушки сами просили что-нибудь спеть.

И вот наступил тот вечер. Они шли из кино, рука в руке. Ранняя осень — красиво и тихо. О чём-то болтали. Иногда Марина негромко смеялась.

Саша вдруг очень разволновался. Они остановились. Он не знал, как надо делать предложение, только в кино видел, подумал: «Да чёрт с ним, с этим антуражем!» Он решился!

— Марина, выходи за меня замуж! — как-то одной сплошной фразой выпалил он. Решительно, твёрдо!

Марина вырвала руку из его ладони.

— А с чего ты решил, что я хочу выйти за тебя?

Неожиданно. И зло так, будто она давно уже всё решила. Александр мог понять любой другой ответ — «давай подождём», «я подумаю», «ещё не решила» — но не такой. Вот это было неожиданно…

Автор не всегда умеет подобрать нужные и точные слова, чтобы описать такое положение, так что воспользуемся приёмом классиков: немая сцена.

Они молча стояли уже, наверно, целую минуту. Саша пытался что-то сказать, спросить и не мог поймать её взгляд. А Марина смотрела куда-то в сторону, даже с какой-то брезгливостью. Всё! Она уже решила. Объяснять, спрашивать, отвечать — бесполезно.

Всё разрушилось в один миг.

Всё зря! Все мечты, все фантазии, все чувства вдруг стали абсолютно лишними, ненужными.

Марина резко развернулась и почти мужскими шагами ушла.

Примерно через полгода он встретил её. Она шла под руку с курсантом военного училища, «Можайки»: высокий парень, на голову выше Саши. Они даже поздоровались. На пальце у неё было кольцо. А Саша не почувствовал никакого волнения.

Ну и где тут справедливость? Прав пессимист? Всё зря?

А вот другая история.

Тоня. Даже не так — Тонечка. Маленькая, хрупкая. Копна тёмных волос, симпатичный такой носик. Такие женщины мужчинам нравятся. И очень она заботливая. Вот сядут в компании, она и стол накроет, и сделает всё так, чтобы было красиво.

Они с Алексеем познакомились на танцах. Надо ли пояснять молодёжи, что такое «на танцах»? Ну, когда-то в каждом доме культуры устраивали музыкальные вечера: где-то под живую музыку, где-то — под записи. Чаще под ансамбль.

Она училась в медучилище, Лёха — курсант мореходки. Что про него сказать? Главное — он целеустремлённый! Он твёрдо решил стать капитаном или ледокола, или танкера. Или сухогруза какого-нибудь.

Бывает ведь так: учится человек, учится, а ничего такого и не планирует — как судьба вывезет. А у Алексея всё по полочкам, всё поэтапно, выверено.

Чего скрывать — Тоне Алексей нравился. Скажет какую-нибудь глупость, а она смеётся. Нравились его шутки. И вообще.

Дневальный обычно кричал: «Лёха, к тебе пришли, дуй на КПП!»

Тоня то пирожки принесёт, то котлетки. Всё сама готовила. И глаза у неё такие радостные были, когда Лёха приходил. Все дежурные на КПП знали, что эта девушка к Лёхе приходит. Смотрели на них одновременно с иронией и с завистью.

Почти полгода продолжаются их встречи. Лето наступило.

Тоня уже знала его друзей, разбиралась в каких-то их порядках в училище. Она была умной девушкой и такой же устремлённой, как и Лёха.

Пошли как-то курсанты всей ротой в культпоход — обязательное мероприятие. Надо же знакомиться с городом на Неве, знать его великую историю.

Алексей проутюжил брюки, почистил всё сырой резиной. Вышли в город. И надо же — возле КПП стоит Тонечка и ждёт его.

— Привет!
— Привет! А ты чего здесь стоишь?
— Тебя жду. Тоже в музей хочу с вами.
— Ну зачем ты так! У нас же своя группа. Вон командир роты смотрит. Давай попозже встретимся, возле «Авроры».

Командир роты и правда косился на них. Если у курсанта какие-то неприятности, ему же и отвечать. Чего это симпатичная девушка с утра на КПП делает? Вдруг Алексей что-то натворил?

Поговорили в сторонке Тоня и Лёха, и она ушла. Обиделась?

«Он стесняется меня!» — так решила Тоня.

А Алексей через пять минут и забыл про эту, на его взгляд, не очень удобную сценку. Командиру роты сказал, что она живёт тут рядом, случайно увидела.

А потом забыл встретиться с Тоней. Ну как забыл? Лето, друзья, болтовня, веселье. Вечером вспомнил: «Ну ничего, завтра позвоню!»

А она утром снова на КПП: причёска, пирожки, платьице. Весёлая такая. А Лёхе неловко: вчера пообещал и не пришёл. Да ещё и зачёты на носу — вот и накатило чувство досады. Даже не улыбнулся Тоне, хотя она так ждала его. Хотела извинится даже, что вчера «приперлась, как дура» – так думала она.
Взял пирожки.
— Ну, пока!
— Пока!

Казалось бы, всё наладилось. Вечером вместе поехали в театр на электричке. Вышли в тамбур. Алексей сам начал разговор.

— Ты знаешь, Тоня, я не очень тебя люблю. Сначала ты мне понравилась, а теперь не знаю: люблю или нет.

Тонечка широко открыла глаза. Смотрела на Лёху и никак не хотела верить в то, что он сказал. Потом у неё потекли слёзы. Она не плакала, просто они сами текли. Она не хотела знать, понимать, в чём же она виновата!

Потом отвернулась к стене. Двери электрички открылись, и она выбежала на перрон.

Больше они не виделись никогда.

— А где тонины пирожки? — спрашивали потом друзья. 
— Не будет больше пирожков! — отрезал Лёха.

Вот вам и справедливость! Всё зря? Прав пессимист?

Нет, не прав! Вы же понимаете, что автор всегда знает чуть больше. Антонина назло Алексею после медучилища закончит мединститут. «Назло» – так она думала. Очень хотела как-то показать ему, что он потерял. А потом потихоньку стала забывать Лёху.

Ей нравилось лечить людей. Выйдет замуж за прекрасного хирурга, у них родятся две девочки и мальчик.

Лёха, удивительно, но не стал капитаном. Как-то не сложилось. Так – мотался там и сям. Были и другие женщины. На каком-то автомате женился, родился сын. Квартира, машина — всё это есть. Дачу строит.

Жизнь только кажется жестокой. Разобраться бы только в нашей собственной справедливости!

Так что нечего переживать, возмущаться, негодовать!

Только наши личные решения и создают эту видимость жестокости. Наши собственные решения!

А так-то – жизнь идёт. Как пелось в одной популярной песне: «Так уж бывает, так уж выходит — кто-то теряет, а кто-то находит!»

[Вахтенный у трапа]

Последний урок биологии

Мы Ивана Васильевича Панюхина очень любили. Он никогда не кричал, даже ни на нотку не повышал голоса. Рассказывал интересно, но, как нам казалось, не очень любил спрашивать домашнее задание. Вёл биологию и другие, смежные предметы.

Скорее всего, он считал, что эти дисциплины каждый современный человек должен просто знать, а учишь ты уроки или нет — Ивану Васильевичу неважно. Он был уверен, что нельзя жить без любви к природе. Невозможно не знать, как рождается жизнь, как из зёрнышка получается хлеб.

Он воевал. Мы с удивлением узнали, что в школу он пришёл ещё в 30-е годы, потом ушёл на фронт, вернулся и снова стал преподавать биологию.

Учителя-фронтовики не были нам в диковинку. Почти все мужчины воевали. Воевал директор Зарубин Аркадий Петрович, учитель военного дела Сперанский Иван Михайлович.

Воевал Кириллов Василий Степанович — нам он казался тихим, даже немного застенчивым человеком. И вместе с тем танкист, старший лейтенант. Прошёл всю Европу, награждён двумя орденами Красного Знамени.

Василий Степанович организовал в школе мотокружок, вёл автодело. Именно с его благословения я получил свои первые права категории «А».

Его рассказы запомню на всю жизнь, может когда-нибудь напишу изложение этих рассказов: про войну, про Берию, про Сталина.

Про войну он рассказывал очень спокойно, как про обычное мужское занятие.

Они, молодые тогда учителя, ушли все вместе на войну. Они не разменивались по мелочам.

Тот же Иван Васильевич не просто рассказывал нам про биологию. Он добавлял в уроки свои  воспоминания, свои примеры. А потом он вместе с учениками вырастил замечательный сад! Мне кажется, что наши учителя воспитывали нас не столько учебными материалами, сколько своими рассказами, своими взглядами на жизнь.

И вот десятый класс, последние уроки. Мы уже живём какой-то новой, будущей жизнью. У нас красивые девушки, у нас куча планов. У нас на носу армия. У девушек свои жизненные заботы. Нас уже не интересует ни биология, ни физика с химией. Мы — взрослые, очень взрослые! Весёлые и беззаботные на людях и немного испуганные наедине.

Иван Васильевич неожиданно начал свой предпоследний урок с удивительного предложения – написать изложение по выбранным темам. Мне досталась тема — что-то про иммунную систему человека. Класс затих: сидим, пыхтим, вздыхаем, иногда едва слышные смешки.

Я неплохо учился. Среди мальчишек только Серёга Доронин мог соревноваться со мной. Умница он! Но мы ни с кем не соревновались. Каждый наметил свой путь. Когда надо, помогали друг другу. Не было у нас в классе ни обидных кличек, ни серьёзных раздоров.

Так что особого труда не составило написать это изложение. Зачем только? Ведь через полгода забудем мы эту биологию вместе с иммунной системой человека! Я уже настроился поступать в военно-морское училище. Уж если о чём и задумывался, так это о физике, математике.

Писал-писал, а потом тайком открыл учебник и последние пару абзацев откровенно передрал. И сдали мы свои работы.

На следующем уроке Иван Васильевич зачитал оценки. Меня в списке не оказалось. И тут он:

— Друзья мои! Я вас знаю много лет. Способности каждого из вас. Я очень рад, что вы неплохо усвоили мои уроки, мои наставления. Но я хочу вам прочитать изложение одного вашего товарища.

Я похолодел! Мне казалось, что Иван Васильевич или понял, или видел, что я слизал из учебника эти два абзаца! Стыд-то какой!

И Иван Васильевич начал читать. С выражением, с чувством полной любви к своей биологии, которой он занимался всю жизнь, — и даже война не разлучила его с этой наукой. Он не торопился, он всё прочитал до конца. Класс молчал.

И закончил Иван Васильевич так:

— Друзья мои! Мы, учителя, все эти годы наблюдали за вами, смотрели, как вы росли. Я задумал это изложение, чтобы понять, насколько вы выросли, насколько вы усвоили мои уроки, как вы поняли меня. И я доволен! И я очень доволен, что один ученик не разочаровал меня. Он написал лучшую работу среди десятых классов. И его фамилия…

И он назвал мою фамилию!

Урок не закончился. Потом он обратился к девушкам. Он говорил о таких вещах, о которых мы ещё не задумывались. О том, что вы, девушки, будущие матери. Берегите себя, говорил Иван Васильевич. Соблазнов и трудностей много, очень много. Постарайтесь сделать так, чтобы ваши будущие семьи были счастливыми. От вас, девушки, очень многое зависит. Старайтесь быть здоровыми.

А потом он отпустил девушек домой и отдельно прочитал лекцию нам, молодым балбесам. Он очень тонко рассказал нам про взаимоотношения мужчин и женщин. Он рассказывал нам про то, что мы знали. Но до этого мы не слышали подтверждения наших знаний от взрослого человека, от мужчины. Он просил нас не размениваться по мелочам. Он очень убеждённо говорил нам о том, как много значит для мужчины любимая женщина. Ни одним словом мы не прервали его речь.

Годы пробежали. Мне и сейчас стыдно перед моим учителем биологии за те два абзаца. Разменялся по мелочам. Не хватило терпения. Значит, не заслужил я тех добрых слов, что сказал  Иван Васильевич перед всем классом. Тройка была бы честной, а пятёрка явно чужая, незаслуженная! А может, он понимал, что списал я эти два абзаца, два чужих абзаца? И преподал мне урок?

Я ведь тоже потом воспитывал и рассказывал. Я же знаю, что вот такая маленькая ложь всегда видна. Это, наверное, биология у человека так устроена. Закон природы такой.

Не врать, не размениваться по мелочам.

Ивана Васильевича давно нет. Я помню его всю жизнь. Я бы не стал просить у него прощения за мою хитрость. Я бы просто рассказал ему правду. Усвоил ли я его уроки?

[Вахтенный у трапа]

Спасибо Михалыч! Хочется сочинять дальше про сына Светланы Сергея, как он встретит своего старшего  тезку Сергея, когда-то один раз видевшего его маму...

Ух ты! Это сюжет!

[Марчук Владимир Семёныч]

Спасибо Михалыч! Хочется сочинять дальше про сына Светланы Сергея, как он встретит своего старшего  тезку Сергея, когда-то один раз видевшего его маму...

[Панченко Евгений Петрович]

У меня не всегда уведомления приходят об ответах в темы, на которые подписан. Вот и сообщение от 1 октября вчера увидел случайно

[Вахтенный у трапа]

Красиво домыслено!
Иногда жалеешь, о том, что могло бы быть, но не свершилось. А подумаешь, если бы свершилось, все бы в той жизни было по другому. Другая жена, другие дети, вообще другая жизнь, в каком нибудь другом месте.

Да, верно, Женя!
Что удивительно, моряки сразу понимают смысл рассказа, а до сухопутных тяжело доходит.

[Панченко Евгений Петрович]

Красиво домыслено!
Иногда жалеешь, о том, что могло бы быть, но не свершилось. А подумаешь, если бы свершилось, все бы в той жизни было по другому. Другая жена, другие дети, вообще другая жизнь, в каком нибудь другом месте.

[Вахтенный у трапа]

Удивительно красивое утро! Над бухтой висел толстый слой тумана, а из-за домов, из-за горизонта уже выглядывало Солнце. Ещё чуть-чуть и оно уберёт этот утренний туман.

Светлана в своих любимых джинсах и свитере вышла на верхнюю палубу. Чуть зябко. По левому борту стоял военный корабли, по правому был виден вход в бухту и вдалеке – остров Русский.

Постояла минут пять, вернулась в каюту.

Они жили вчетвером. С подружками её повезло – ни лишних вопросов, ни болтовни про всякие глупости. За несколько лет работы на плавбазе она очень привыкла к ним. Ближе этих молодых женщин у ней, пожалуй, рядом никого и не было.

Ну а кто ещё? В городе бывали очень редко, да и знакомых в тех портах почти никого. Чаще всего в море по несколько месяцев. Время зря не теряли – работа, работа. Светлана мечтала о своей квартире, а здесь хороший заработок. Очень хотела перевезти свою маму, которая жила в Херсоне, сюда, во Владивосток.

Кто-то считал её поступок странным – взять и уехать на Дальний Восток. Ведь есть же Черное море, была  возможность устроиться и там, ну хоть в Николаеве, хоть в Херсоне, в Одессе, в конце концов. Но надо знать Светлану, её характер. Романтика потянула? Возможно, но больше было практического смысла – оторваться, уехать, испытать себя, изменить что-то, ну и заработать на будущее. Ну вот такой характер.

Начинался новый день. Плавбаза стояла в ремонте. Кто-то был занят на всякого рода заводских работах, а у Светланы и особых забот не было. Больше обычных бытовых дел – приборка, стирка, глажка. Вроде обычная жизнь.

Так, да не так! Судно, есть судно. Ты здесь не одна. Как-то надо уметь приспособиться, найти себе удобные места, выработать привычки. Но она привыкла за эти восемь лет ко всяким бытовым неудобствам. Главное, была мечта!

Неожиданно по громкой связи голосом капитана Юрия Ивановича прозвучала команда с просьбой к ней подняться в каюту капитана. Светлане? Удивительно, капитан редко вызывал рыбообработчиц к себе. У него своих забот по горло.

Глянула в зеркало, поправила волосы.

В каюте Юрия Ивановича, в углу на диване сидел какой-то офицер, капитан-лейтенант. Она мельком взглянула на него: худощавый, серые, довольно выразительные глаза. Он листал какой-то журнальчик. Обратила внимание, что он тоже поднял глаза на неё и задержал взгляд чуть больше обычной вежливости. Но она давно привыкал к прямым мужским взглядам.

– Доброе утро, Светлана! – Сказал капитан.

Капитан был привычно вежлив, невозмутим. Её нравился его тон, знала, что с этой невозмутимостью лучше не спорить. Точно так же он отдавал какие-нибудь привычные команды, например, «Подработать корму!». Этот тон не подразумевал обсуждения, а просто требовал конкретных действий. Смущал её только посторонний в каюте.

– Света, у тебя контракт заканчивается после рейса. Говорят, ты не хочешь продлевать его. Ну и куда я без такого бригадира, а? Честно, даже думать об этом не хочу — ты же у меня всё на себе тянешь!

– Я не решила ещё, Юрий Иваныч… С одной стороны, как-то привыкла уже ко всему: и к рейсам, и к ребятам, и даже к этим вечным задержкам на передаче рыбы. А с другой — надо же и свою жизнь налаживать. С восемнадцати лет я здесь с вами… Получается, почти вся жизнь тут прошла.

– Давай так: ты решай спокойно, не торопись. А мы, если что, поможем — и с мамой, и с квартирой. Сейчас вот посёлок себе строим: дорога, коммуникации и всё такое. Ты можешь всегда рассчитывать на меня! Хоть комнату в общежитии на первое время, хоть с документами помогу — что нужно.

– Спасибо, Юрий Иваныч… Просто столько всего в голове крутится: и страшно что-то менять, и хочется наконец своего угла, нормальной тишины по вечерам… Я подумаю, ладно?

Ещё поговорили, так – о мелочах. Умел Юрий Иванович вызвать на откровенность. И никогда не давил без надобности. Сам-то он года три не видел своих.

А его гость молчал. Светлана каким-то боковым зрением ощущала, что он смотрит на неё. Журнал уж точно отложил в сторону.

– Девчонки дискотеку просят сегодня. Придешь? Приходи обязательно! Завтра уходим! – Так, чеканно, закончил беседу капитан.

День проскочил, как обычный день. Ну а вечером – чего сидеть – надела любимое платье, туфли на плоском каблуке. На судне как-то отвыкала от модной обуви, да и неудобно по трапам на каблуках скакать. Шутила: «Как корова!».

Возле кают‑компании располагался большой зал. Все были свои, знакомые — да и чего сидеть в тесной каюте?

Борис, начальник радиостанции, привычно заправлял всем репертуаром: подбирал мелодии, следил за настроением.

Светлана хорошо знала: в море, когда вокруг одни и те же лица, одни и те же виды и дни сливаются в сплошную серую полосу, нельзя упускать ни одной возможности почувствовать себя хоть чуточку празднично. Даже простое звучание музыки как‑то создавало настроение.

Среди матросов, обработчиц и комсостава она с удивлением обнаружила того незнакомца, офицера, он стоял и о чем-то разговаривал с капитаном.
Удивительно, но она почувствовала внутри какое-то волнение. Или удивление. А может просто женское любопытство – новый человек, пока ещё странный и необычный в сравнении с привычными характерами мужчин из экипажа.

Этот офицер уловил её взгляд и она даже смутилась, выругалась про себя: «Как дура, уставилась!».

А он вдруг решительно пошел в её сторону: «Разрешите?». Как-то старомодно, но смешно и неловко поклонился.

Молча вышли в тесноватый круг привычных пар.

–  Я Сергей.
– Светлана. – как-то автоматически ответила она.

Борис поставил какую-то неудобную музыку – то ли быструю, то ли медленную, неловкую.

– Вам нравится эта музыка? – спросил Сергей.
– Да! – зачем-то быстро соврала Света.

Она почти не слышала, о чем рассказывал он. То ли музыка была слишком громкой, то ли не могла сосредоточиться на его голосе. Он не так разговаривал, не так, как привыкла она на судне к мужским вопросам и байкам.

Потом эта песня закончилась и Борис тут же поставил её любимую «Летний вечер теплый самый был у нас с тобой». Вспомнилась юность, местная танцплощадка, первые пока ещё совсем смешные мальчики.

Она даже улыбнулась этим воспоминаниям. Сергей что-то рассказывал, что-то забавное. Она не помнила что, но почему-то было любопытно. «Зурбаган» – шуткой ответил он на вопрос, откуда они пришли. И так напомнил её про книжки Александра Грина.

Светлана знала эту свою романтичность. Конечно, морская жизнь поправила эту её черточку, романтики мало осталось, но все равно Сергей как-то быстро вызвал симпатию к себе. Он не пугал и не пугался, с ним не ощущалась неловкость.

И она не удивилась, когда он предложил погулять. В зале было и вправду довольно душно. Она, совершенно не опасаясь, пошла с ним. А на пирсе даже с некоторым вызовом посмотрела ему прямо в глаза.

Она давно не гуляла так – без дела, без цели, без беспокойных мыслей. Они просто разговаривали.

Они просто бродили – по-другому и не скажешь. Светлана, казалось, уже знала про него все. Они не видели ни темных заводских цехов, ни покромсанную кромку пирса. Не замечали времени, пока вдруг на его корабле не прозвучала не очень громкая команда по трансляции: «Очередной смене приготовиться на вахту».

– Мне надо идти. – Сказал Сергей.

– Спасибо, Сережа, за такой хороший вечер! Я, знаешь, как-то отдохнула от всего этого.

– Я завтра обязательно приду! – Они и не заметили, как перешли на «ты».

Было видно, что Сергей почему-то волновался. Но он не сказал причину своего беспокойства. А она не спрашивала. И правда, зачем спрашивать? С одной стороны, все и так ясно, а с другой – ничего не понятно, да и не разберешься за один совсем короткий вечер.

Светлана тоже немного разволновалась. «Все завтра! Завтра! Нельзя, никак нельзя сейчас что-либо делать, никак нельзя! Надо сохранить это, не потерять в одну секунду» - думала она. Сергей поцеловал её в щеку и, перескакивая через ряд ступенек, побежал крупным шагом по сходне на свой корабль. Вахтенный у трапа отдал честь. Все!

А утром обычная суета пред рейсом. И только когда загрохотал трап с берега, Светлана выскочила на верхнюю палубу. Там было много народа. В основном все молчали  и смотрели в сторону пирса. Или негромко разговаривали. Судно медленно отходило от стенки.

Она увидела – на пирсе стоял Сергей. Он тоже отыскал её, махал руками, изображал какие-то жесты. Да, они не обменялись адресами, она это и вспомнила, и поняла.

– Светка, Светка, смотри – тебя зовут! – Толкнула в бок подружка Катя.

Стало немножко обидно и одиноко. Перед отрывом от пирса всегда одиноко. Она была опытной морячкой и знала, что всегда так бывает и это скоро пройдет. «Причем здесь Сергей! Это просто тоска по земле, она быстро проходит!» – говорила сама себе.

И Катя, и все остальные уже разошлись по своим делам. Уже неинтересно: начались обычные будни. Светлана стояла, пока фигура на причале совсем не стала неразличимой. Но она не думала о Сергее. Мысли были где‑то далеко: о долгом рейсе, о маме, о своём будущем решении.

А через полгода её в коридоре встретил Юрий Иванович.

– Как дела, Света? Я подписал твое заявление на коттедж. На будущий год сдают. Тут генеральный звонил: тебя кто-то в отделе кадров спрашивал. Говорит: «Светлана с «Маршала Жукова». Кто это интересуется? У нас четыре Светы, но я сразу понял что тебя ищут.

Светлане показалось, что Юрий Иванович сморит на неё немножко с иронией, но по своей капитанской привычке смотрел прямо в глаза.

– Не знаю кто, товарищ капитан. Я все-таки решила уйти после рейса. К маме поеду. Неспокойно там. Если что, возьмете назад?
– Непременно!

Капитан приобнял Свету. Ей вдруг очень захотелось заплакать! Она догадалась, кто её разыскивает, вспомнила, хотя казалось, что прошла тысяча лет. В море время по-другому течет.

Капитан слегка погладил её по плечу.

– Все нормально Света. Жизнь – она такая! Рыбу стране – деньги жене!

Но Светлана знала, чувствовала, что никогда не найдет её Сергей. И она не вернется на плавбазу.

Автор полагает, что женщины вообще по-другому ощущают будущее. Они видят будущее и поэтому чаще беспокоятся о нем. А автор может только рассказать, что будет.

Светлана потом выйдет замуж. Мужа тоже будут звать Юрием, только Николаевичем. У ней родится трое детей. Одного из них она назовет Сергеем.

[Вахтенный у трапа]

Про Серегу, Светлану и капитана, интересно, мысли интересные и чувства при этом! спасибо Михалыч, да! и нашёл ? Не нашёл? Это не так важно!

Воооот! Я тоже так считаю. Рассказ же не про это. А-то мне женщины высказали свои претензии - мог бы найти, струсил, не захотел. Тут же не "Жди меня". Это про море, про моряков и морячек.

[Марчук Владимир Семёныч]

Про Серегу, Светлану и капитана, интересно, мысли интересные и чувства при этом! спасибо Михалыч, да! и нашёл ? Не нашёл? Это не так важно!

[Вахтенный у трапа]

Справку, наверно, проще раздобыть. А человек сегодня здесь, а завтра там. Вот и потерялся след

Ты, как настоящий моряк, прекрасно понял это.
Ответил одной читательнице так.

Она написала: "Не согласна с моим любимым автором ?‍♀️ Захотел бы Ваш Серёга, нашёл Светлану. Мир, как известно, тесен. А, зная название плавбазы, на которой она плавала, найти контакты точно мог. Но предпочёл реальной женщине женщину — несбыточную мечту. Так же легче".

Я ответил:

Благодарю вас за добрые слова! Я получил несколько писем, в которых мне пишут примерно тоже самое. Кто-то написал, что Сергей мог бы легко найти своего друга-капитана, кто-то написал,что найти Светлану легко. Значит запереживали за Серегу и Светлану, за Юрия Иваныча. Замечательно!

Нет, найти не так легко. Они ушли в море, через пару дней ушёл в море Серега. Плавбазы болтались по году в море. Серега тоже. Плавбаза Южно-Сахалинская - это почти 1000 км по прямой. Это была единственная в стране плавбаза на самостоятельном хозяйствовании, со своим отделом кадров, со свои генеральным директором. Мобильный телефон бесполезен в десятке км от берега. В океане нет почты, с трудом даже сейчас бывает открытая и надежная связь. В центральной части Тихого океана редко бывают корабли, над ней не летают самолеты. Там пустыня, жуткая водяная пустыня.

Но дело даже не в этом. Я очень рад, что рассказ зацепил. Искренне благодарен вам за ваше мнение. Хуже нет молчаливого недоумения. Когда люди молчат, это отбивает любое желание делиться своими историями.

Я хотел написать о том, что в жизни к великому сожаления люди исчезают. По разным причинам. Пропадают прекрасные друзья, подруги, просто хорошие люди. Уходят, как в море и концов не сыщешь. Я и хотел в рассказе объяснить и описать мои личные чувства от утраты, пропажи таких людей. Древние греки считали, что все люди делятся на тех, кто жив, тех, кто умер и на тех, кто в море. Оттуда и идет наш третий тост. Ушёл в море и все - то ли жив, то ли мертв.

Иногда открываешь фотоальбом и поражаешься количеству исчезнувших с твоего горизонта людей. Но хуже всего - не потерять, а забыть людей. Как-то встретил моего друга совсем босоногого детства, он в Казахстане теперь живет. "Игорь, ты помнишь меня? Ты не узнаешь меня? Мы же с тобой и в футбол, и не разлей вода...". Но он меня так и не вспомнил.

"Возвращаются все,
Кроме лучших друзей.
Кроме самых любимых и преданных женщин".

[Панченко Евгений Петрович]

Справку, наверно, проще раздобыть. А человек сегодня здесь, а завтра там. Вот и потерялся след

[Панченко Евгений Петрович]

А в в  отделе кадров рыбной конторы это секретная информация? Меня один капитан плавбазы с Приморья, который некоторое время работал на Камчатке, просил  справку о камчатском стаже получить. Познакомились в интернете. Я получил, отправил. Никогда с ним не виделись. Теперь уже и в живых его нет.
Ну, это я так. По старчески 

[Вахтенный у трапа]

При большом желании капитана плавбазы легко можно было отыскать. Но суть не в этом. Хорошо написано, душевно.
Спасибо!
Ваша проза мне очень по душе 

Спасибо, Женя!
Рассказ написан "на тему". Полуфантазия.
На самом деле я искал капитана, они Южно-Сахалинские. Искал долго и упорно, но не нашел, увы. Юрий Иванович Науменко. Золотой человек, о нем можно рассказывать долго.

[Панченко Евгений Петрович]

При большом желании капитана плавбазы легко можно было отыскать. Но суть не в этом. Хорошо написано, душевно.
Спасибо!
Ваша проза мне очень по душе 

[Вахтенный у трапа]

Встречи

Их капитан и познакомил, Юрий Иваныч – Сергея и Светлану. Ну как познакомил? Ткнул пальцем и спросил: «Нравится?».

Нет, Юра не грубиян как-нибудь, и очень даже человек вежливый. И должность обязывает, и характер просто замечательный – не истеричный, но ответственный. Ещё бы – на плавбазе полтыщи человек со всей разнообразной страны. Там слабым быть нельзя, но и устраивать конфликт на ровном месте тоже совершенно необязательно.

Серега с капитаном дружили. Вот, знаете, бывают такие встречи и такие люди – обыкновенный человек, но есть в нем какая-то  зацепка. И вспоминаешь его потом много лет. Вроде как и сам стареешь, но помнишь этого молодого тридцатипятилетнего капитана плавбазы «Маршал Жуков» и понимаешь, что было у него что-то мудрое, удивительное, опытное. И, как у всех моряков, романтическое, но практичное. «На корабль приходят романтиками, уходят философами» – так говорят.

Самое поразительное, что Юрий Иваныч никогда не удивлялся. Взгляд такой, аналитический что ли. Как будто взвешивает – это беда, или пока ещё нет? Часто посмеивался, но так – совсем не обидно. Типа, понимаю, сам такой, всякое бывало и будет и ничего тут не поделаешь. «Рыбу – стране, деньги – жене!» – любимая поговорка Юрия Иваныча.

Такое вот у Сереги было отношение к капитану. Да тоже ведь случайно познакомились. Ну встали борт о борт – корабль военный и огромный рыбзавод, в просторечье плавбаза, бывшая китобойная. Как всегда: боцмана с боцманами, радисты с радистами, механики с механиками. В море без запаса нельзя, у хорошего хозяина всегда что-нибудь в закромах есть.

Вот и у Сереги были транзисторы, которые он хранил в банках из-под индийского кофе. Умел он их как-то различать, на полочке стояла куча всяких справочников. Даже на английском языке. Знал он эти всякие схемы, параметры, номиналы и допуски.

Потом, в те мутные времена перестройки, он этим даже зарабатывать сумел. Чаще, конечно, просто какой-нибудь едой рассчитывались, но иногда и червончик в карман мог положить. Ну а что? Без телевизора никак, а уж телевизоры-то он чинить умел.

Вот и познакомились с капитаном через сломанный телевизор. Точнее, сначала с начальником радиостанции – прибежал, спросил у вахтенного, кто такой Серега, выручай, мол, у капитана телевизор не показывает.

А потом и началось: у одного приемник, у второго какая-нибудь сигнализация. Даже у старшего электромеханика, СЭМа, нашлись дела для паяльника. Баночки с транзисторами пустели.

Зато Серегу узнал весь экипаж.  Как-то за своего уже принимали: «Добрый день, Сергей Михалыч, проходи!» – это на вахте. тем более, что обычно он шел к капитану.

Ну и со Светланой капитан их и познакомил. Сидели в каюте, Юрий Иваныч вызвал одного, второго, шкипера, боцмана. Чего они там выясняли. Сергею было не интересно, он и не слушал.

– Завтра уходим в море! – только и сказал Юра.

А Серега сидел на диване и листал какой-то журнальчик про китайский автопром. А потом капитан вызвал Светлану.

– Разрешите, Юрий Иванович?
– Заходи, Света!

Глаз каким-то боковым зрением сразу ухватил необыкновенную внешность Светланы: джинсы, свитер, прическу, самое главное – глаза. Огромные, какие-то детские и одновременно взрослые, понимающие глаза. При этом она не смотрела испуганно, виновато. Тоже взглянула на Серегу, три секунды, не больше. Оценила. Зацепила. Привязала.

Как-то ловко и уютно присела на привинченный к палубе стул возле стола капитана.

Совсем неинтересен стал журнал про китайский автопром. Не стал интересным и их разговор. Сергей просто смотрел на неё. Это ведь удивительно и даже странно. У всех у нас есть нос, глаза, рот, уши, подбородок. Но какой-то совершенно незначительный изгиб, перелом линии, родинка в неожиданном месте вдруг делает для нас образ человека неповторимым и запоминающимся.

Светлана была красавицей, но красавицей с такой какой-то очень простой женской красотой. Не дурацкой фотомоделью с глянцевых журналов, которым совершенно не веришь. У неё была красота сестры, жены, матери, в конце концов. Нежность в движениях и одновременная женская твердость. Такие не размениваются.

И голос! Слегка грудной, без привычной стрекотни желающих или оправдаться, или понравиться. Она просто рассказывала что-то капитану, а он просто слушал.

Слушал и Сергей, но не слова, а это плавную и красивую интонацию.

Юрий Иваныч мельком глянул в его сторону, подусмехнулся.

Светлана ушла. Сергей как-то неожиданно ощутил полную пустоту каюты.

– Сегодня у нас дискотека вечером. Приходи! –  с каким-то то ли намеком, то ли хитростью сказал Юра.

Так вот и познакомились. Точнее, увиделись. А уж вечером на той самой дискотеке капитан ткнул пальцем в сторону Светланы, сказал: «Ты только не боись и не обижай её».

Она пришла в платье, в красивом, но неброском, сдержанном платье. Хотя, если бы она была в малярном комбинезоне, все равно бы её это ничуть не испортило.

А потом робкий первый танец, точнее, не робкий, а обязывающий – это знакомство не должно закончиться, нужно что-то придумать. А что тут придумаешь – в кино, в парк, в цирк что ли? А завтра они в море уходят. Каким-то третьим слоем мыслей Серега даже страшился – как сделать так, чтобы Светлана не ощутила с ним совершенно скучное одиночество?

Какие-то дурацкие, глупые вопросы во время танца. «Вам нравится эта музыка?» – кривлянье одно, а не разговор. Надо же как-то сразу успеть задать самые важные вопросы, и главное – получить ответ.

Ясно, что не замужем, на плавбазе замужние на дискотеки не ходят, живут в своих каютах с мужьями. В этом плане железная строгость, как в монастыре. И не дай бог кому-то из экипажа нарушить границу! Кроме испорченной рожи ты испортишь себе и морскую биографию. Обжалованию не подлежит. В море много всяких бед, но вот конфликты из-за женщин страшнее десятибалльного шторма. Ну, это все моряки знают.

Дискотекой командовал Борька, начальник радиостанции. Мужик умный, наблюдательный. Как будто случайно, без перерыва он поставил «Летний вечер». Ну помните: «Летний вечер теплый самый был у нас с тобой»? Песня-то длинная, как раз для новых вопросов и новых разговоров.

Серега тоже ведь не юноша безусый. Цинизмом подпорченный и давно отвыкший от романтики. Но вдруг со Светланой стало легко и беззаботно. Как-то и разговор стал простым и осмысленным.

Иногда она смеялась, иногда прерывала слова Сергея и продолжала их со своим смыслом, со своей логикой. Удивительно, но это была самая настоящая беседа как будто старых знакомых, старых друзей.
– А вы откуда пришли?
– Из Зурбагана. – Света засмеялась. Она знала про этот город Александра Грина.
– Я знаю, вы с Камчатки. Я была там.

А потом они долго-долго гуляли по пирсам. Ну не в цирк же вести! Кто на флоте служил, тот в цирке не смеется. Да и поздно совсем.

Разговаривали, рассказывали. Про родные места, про папу и маму, про сестер и братьев, про море и рыбу.

– Когда рыба идёт, то, с одной стороны, хорошо – заработаем. А с другой – еле ноги тащишь в каюту. Руки от ножа деревенеют, — немножко жаловалась Светлана. — Я на Билли Бонса из «Острова сокровищ» стала похожа. А завтра мы уходим. В восемь утра.

Ночь у Сереги какая-то беспокойная была. То ли спал, то ли нет. Ворочался, курил...

И утро – хмурое какое-то. Во Владивостоке часто бывает такое – туман, как одеялом, накрывает залив. И только чайки-бакланы орут, да запах судового дыма вперемешку с запахом водорослей. Утром это как-то сильнее чувствуется.

Плавбаза медленно отходила от стенки. Уже и трап убрали. На рейде два буксира цепляются, чтоб аккуратно оттащить судно.

На корме, на втором ярусе в толпе женщин и незанятых отходом стояла Светлана. В тех же джинсах и свитере. Просто стояла. «Я ж даже адрес у неё не спросил!» – вдруг осенило Серегу.

Выскочил на край пирса: «Света! Светлана!». Она увидела, помахала рукой, приставила руки к ушам, помотала головой: «Не слышу!». Серега стал руками изображать что-то в виде конверта, тыкать пальцем: «Ты – мне, я– тебе!».

Никто не смеялся. Ощущали удивление и грусть – да, грусть!

Не понимает! Он изображал руками ещё что-то. Судно медленно, тяжело, твердо отходило от пирса. Прогудели положенные три сигнала, буксиры настойчиво тянули его в море. «Рыбу – стране» – вспомнил Сергей.

Уже опустел пирс. На плавбазе, на юте стояла только Светлана. Судно легло в створ, на положенный курс, продымило трубой. Совсем маленькая фигурка. И все меньше и меньше.

Море, море – встречи и расставания. Свидятся ли где-то Сергей, Светлана, Юрий Иваныч? В море вряд – рыба чаще на севере, а его корабль – на юге океана. В портах? Может быть, так бывает, но вряд ли. Сколько хороших людей мелькнуло по жизни и исчезло у Сереги.

Это ж поезда ездят по рельсам, автомобили – по дорогам. Пути корабля неизвестны. Как неизвестны и даты. Ветер, течения и волны могут легко поменять все планы.

Серега ещё раз мысленно попрощался со Светланой. Он надеялся, что когда-нибудь встретит её. А если нет? Он знал, что будет когда-то старым, но не забудет эту встречу, эти прогулки по старому пирсу.

С досадой на себя думал, что упустил свое счастье.

Упустил? Не знаю. Наверное упустил. А может это и есть счастье – всю жизнь потом вспоминать эту удивительную, мелькнувшую только на один день, женщину, думать о ней, жалеть её.

Автор знает чуть больше. Никогда потом он не встретит ни Юрия Ивановича, капитана плавбазы, ни Светлану. Жизнь, знаете ли, не всегда дает нам такие подарки.

[Вахтенный у трапа]

Дождик на улице. Мама сказал, что он с ночи идёт, уже и лужи на дороге. Листья на деревьях – они, как бумажные, намокают что ли? Повисли сразу.

Я, как проснулся, сразу понял, что дождик идёт – окно все мокрое. Сплю в середнике – комната так называется у нас, посреди дома, значит. Она немного темноватая, хотя самое большое окно в доме.

Просто перед окном небольшой садик – рябина, черемуха, сирень и, главное, огромный тополь, который по нашей легенде отец посадил в день победы в том самом году. Так что солнышка в комнате никогда не бывает.

В неё мы выросли. Много раз менялись кровати. Помню и матрасы набитые соломой – матери лишняя морока, но спать было очень хорошо.

Потом ещё была кровать с высокими ножками из синих труб со шляпками наверху. Отец доставал из карманов копейки и отдавал нам с братом, а мы опускали эту мелочь в эти ножки. Копилка – «дзинь» и монетки падала на дно сокровищ.

А уж если он давал по гривеннику, то это было целое богатство! Десять копеек для мальчишек были большими деньгами, а уж про двадцать и говорить нечего. На обед в школу мама давала обычно именно двадцать копеек.

Периодически отец эти кроватные стойки разбирал и высыпал на пол наши богатства. Что-нибудь покупали себе, например, целую коробку пластилина, или новые карандаши, или электромоторчики для всяких поделок.

В детстве спать всегда хорошо. Проснулся позевал три минутки, мама что-нибудь про тебя смешное скажет, например: «Поднять подняли, а разбудить забыли» – и настроение поднимается и силы новые наготове. Это с годами час скрипишь, ворчишь, вздыхаешь, а все никак не въезжаешь в новый день.

Папа сказал, что сегодня пойдем в кино! Мы-то с пацанами в кино ходили постоянно, а тут все пойдем – мама, папа, брат.

Клуб стоит на довольно высокой горке. За клубом лес. Зимой можно даже на санках там кататься.

Но и зимой, и летом вся наша культурная жизнь в клубе. Мама – заведующая. Сначала был киномеханик, но потом его посадили – решил покататься и угнал машину. Так и остался клуб без «киношника», кино «крутила» мама.

Но была ещё уборщица – помыть, подмести, зимой печь протопить. Я как-то быстро освоил киномеханическое дело и стал подменять маму.

Там не сложно. Привозят новый фильм, или два-три – это несколько специальных банок, коробок. Бывают фильмы короткие, то есть частей, банок всего штук семь, а бывают и длиннющие, частей по пятнадцать. Индийские, например, фильмы.

В аппаратной стоят два кинопроектора. Зарядил одну часть, вторую. Следишь, как только первая часть заканчивается, запускаешь второй аппарат. Так – по очереди. Тут над быть ловким, если проморгаешь окончание части – на экране не очень заметные черные специальные точки имеются, то из зала начинают свистеть, кричать всякую смешную ерунду.

Народ, правда, смеётся при этом. Борис Рябков как скажет что-нибудь, так животики надорвешь! Иногда я специально чуть ждал, чтоб фильм оборвался и Боря что-нибудь сморозил.

А утром надо написать тушью афишу следующего фильма, повестить её на магазине, в начале и в середине деревни. Потом перемотать каждую часть на специальном станочке в начало, а-то тебе потом другие киномеханики так же отомстят: поставишь ленту, а она там шиворот-навыворот, с конца к началу показывает. Это уж точно Борис при всех опозорит. Скажет: «Все, мужики, киньщик уснул, курим полчаса!».

А ещё в клубе есть библиотека. Небольшая, ну книг может триста. Но там и Жюль Верн, и Джек Лондон, романы всякие. Некоторые книжки по полгода ходят по деревне – все читают и передают друг другу.

И все всегда по-честному, ни разу книги не терялись. А потеряешь – штраф! Или на маму «повесят». Периодически приезжала машина, забирала часть книг и привозила новые. Такая же библиотека была на Автобазе. Я везде записан.

А ещё нам приносили газеты и журналы. Почтальонка тётя Соня даже ворчала – уж больно тяжело её было свою сумку таскать. Одних журналов штук пятнадцать: «Техника молодежи», «Химия и жизнь», «Сельская жизнь», «Советский экран», «Театр». «Ровесник», «Сельская молодёжь», «Работница», «Здоровье». Ну и газеты.

К каждому празднику готовили концерт. Все артисты – местные парни, да девушки. Пели, cценки разыгрывали.

Однажды у меня друг появился из Дагестана, напросился в концерте участвовать. Ох и красиво он пел какие-то свои песни!

На концерты набивалось очень много народу. Иногда малышню прямо на пол усаживали. Таня Федотова – как она пела! «Валенки, валенки! Ой, да не подшиты стареньки!».

И районные артисты приезжали из Ковернино и даже областной драмтеатр – ну это было просто столпотворение! Там было все очень серьезно: «Васса Железнова», например.

Чуть позже организовал я в клубе свой вокально-инструментальный ансамбль – ну это для танцев в основном.
«Вот мы слышим,
Вот мы слышим
Мотора стук, веселый стук.
Это с крыши,
Прямо с крыши
Спешит к нам друг, наш чудесный друг».

Правда у нас долго не было ударной установки и ударнику приходилось стучать по простому какому-то чуть не пионерскому барабану.

Чуть не каждый вечер кто-то брал ключ у мамы и вечерами молодежь просиживала в клубе: слушали музыку, танцевали, пели под гитару, играли в домино, а кто-то и в карты, хоть это и запрещалось. Не пили, не дрались, всегда после себя все убирали и подметали.

Так что в клубе вся жизнь.

И вот ведь что интересно. У всех были телевизоры, а смотреть тоже самое в клубе гораздо интереснее. То женщины начинают охать и переживать из-за какой-нибудь глупости, по нашему мнению, на экране.

То мужики шутки всякие пускать. Например, идёт «Спартак», Вариния идет к Крассу, очень тревожно, весь зал затих, молчит. Красс заходит с девушкой в темную команту. И тут Борис: «Щас пристрелит!». И всю великую сцену великого фильма портит общий и долгий хохот.

Так что в клубе интереснее, гораздо веселее. А уж если какие-нибудь «Неуловимые мстители», то тут одному смотреть просто нельзя. Все эти сцены пацаны потом раз по пять разыгрывают на улице.

– А Валерка-гимназист! А?
– А Яшка-цЫган!
– А тот ему: р-р-раз!
– П-а-а-а-пался, щусенок!
– Засланный казачок!

Эти фразы все пацаны знали. Впрочем, как и «Да гранаты у него не той системы», ну или «Пасть порву! Моргалы выколю!».

Так что к посещению клуба вместе с отцом надо приготовиться. Батарейки для фонарика надо помять в двери, чтоб емкость увеличить. Лампочки проверить.

Рубашку у мамы спросить, это же не с пацанами, это же с отцом! Можно конфет-сосучек в карман положить, только не забыть потом, а-то они в кармане слипнутся.

Папа всегда для клуба надевает костюм. Галстуки он редко носил, было у него может один, или два на резиночках. Побреется обязательно перед визитом, наодеколонится. Жалко мне не разрешают одеколонится, так здорово пахнет!

И мы идем в клуб. И дождик совсем закончился.

Там уже мужчины и женщины. Много! Это мы, пацаны, да девчонка здороваемся просто: «Танька, привет». Называть девочек Таней, или Катей мы ещё стеснялись, поэтому и «Танька» – чтоб нежностей каких не выдавать.

А мужчины по-другому. Никто не скажет «Колька, привет», а говорят так: «Здорово, Николай», «Добрый вечер, Борис! Здравствуй, Катерина!». Полным именем, или по отчество: «Здорово, Ефимыч!». И руки друг другу жмут.

Ну мы-то разлетаемся по залу, нам стоять со взрослыми некогда – места займут, будешь потом на коленках сидеть! Надо поближе к сцене, или подальше от входа – взрослые придут, так им надо место уcтупать. Так что мы сами по себе.

Смотрим, смеёмся, грустим. Не деремся, уже хорошо. Думаем.

А самое интересное будет потом, пока идем с папой и мамой домой. Уже темно, фонарик еле светит, я стараюсь маме под ноги светить, она в туфлях.

Мы не торопимся, с километр что ли идти. И отец обязательно что-нибудь расскажет, что-нибудь вспомнит: про войну, если фильм был военный, про людей, если кино «про любовь». А может и просто какую-нибудь песенку запеть – не громко, так, для себя: «Почему девчонка громко плачет? Почему так весел был матрос?». Видимо, вспомнил что-то свое, лирическое.

Хороший был день! И успел много, но главное, что мы вместе сходили в клуб! Для взрослых это, наверное, совсем и не событие – просто отдохнуть от дел, да забот.

А я обязательно запомню всё!

Тропинку от клуба: сначала под горку, потом через мост. Потом слева огромная береза, справа бани и речка. Трава вечером немножко холодная, а тропинка так ловко обходит все ямки и неровности. Потом повернем на нашу улицу и вон дома окно светится, бабка Паня ждет. Наверное вяжет. Я ей расскажу про кино, она любит смотреть всякие фильмы.

Отец обязательно заглянет в машину – отключил ли массу. Громко хлопнет скрипучей дверью.

Запомню тишину после киношных звуков. Еле слышные шаги мамы в туфельках. Она очень красивая! Помню её плащ, косынку, её голос: «Понравилось ли кино-то?».

Запомню совершенно спокойного отца. Он никогда не торопился шагать, но шаг был такой, ну мужской что ли – без вихляний, без остановок: идешь, так иди, не стой.

Я обязательно буду водить своих детей в кино, в театр, в цирк. Я что-нибудь им расскажу, думаю, что у меня будут для них рассказы.

Я расскажу им, как мы с отцом ходили в кино. А они расскажут своим детям.

И может быть они запомнят тот, будущий вечер. Обязательно запомнят! Запомнят каждый свое, но обязательно запомнят. Ведь я же помню!

Это же всего лишь один день. А для меня – целая история.

[Вахтенный у трапа]

Мишка он вообще веселый парень! Улыбка такая, яркая что ли. Такие, мне кажется, нравятся женщинам: скуластое лицо, черные густые волосы, белые зубы. Да и характер так – мирный.

С ним и служить было легко. Умел он и что-то быстро придумать, и сам брался за любые дела. Про таких в характеристиках тогда писали: «Общественные интересы ставит выше личных».

Не буду мучить читателя рассказами про жизнь флотскую, жизнь корабельную. Там бывает так, что и сам себя забываешь.

Вдруг глянешь в зеркало на серый воротник изначально кремовой рубашки – ё-моё! Пора менять, пока старпом не заметил. Да и самому нехорошо неаккуратному ходить. Но про это не буду рассказывать, в следующий раз как-нибудь.

Врать не буду. Придумывать типичные байки про неверных жен, или мужей тоже не буду. Но только знаю, что не каждая женщина способна к такому образу жизни – вроде и замужем, и в доме все есть, а вот мужа видит редко.

Месяцами он пропадает в этом своем море. И все дела домашние все на её плечах. И пожаловаться некому. И поплакать в плечо нет возможности. Не все умеют вот так вот жить. И нервы срываются, и выть иногда хочется, как одинокой волчице. Мы это понимаем.

Обычная жизнь. Обычные люди.

Мишка был женат. Жена красивая, тоже броская такая. Таких обычно мужики провожают взглядом. Я даже не знаю, как это наше свойство объяснить, оно само – впятишься глазами и смотришь, как дурак.

Но таких мужики как-то опасаются что ли. Вот есть такая женская красота, которую мужики опасаются. Или уж, как в омут с головой.

Не знаю, наверно и Мишка так же – в омут и пусть будет то, что будет.

Побродили по морям. Отдали «яшку» – якорь то есть. Офицеры, особенно женатые, торопятся на сход. Катер – «чоп-чоп» и мы на берегу.

Миша звонит в дверь. Тихо. Открывает, заходит. На столе записка: «Миша, прости, я встретила удивительного человека! Он меня понимает, я его полюбила. Не сердись и прости! Света».

Беда? Не знаю, Михаил мне ничего не сказал. Вернулся на корабль и пошла служба дальше. Чего теперь на берегу делать? Ну раз в неделю отвезет грязные вещи в стиральной машине провернуть, и все заботы.

Прошла целая неделя, а может и две. Идет он домой, а перед домом его встречает Света. Нет, все-таки она красивая!

– Миша, ты же теперь на корабле живешь, да? У тебя там каюта. А у нас с Васей ничего нет. Можно мы у тебя поживем?

Миша разрешил. Ну, а чего вы удивляетесь? Любовь она штука такая, не хочешь, а сделаешь для любимой все. Я ж говорю – омут!

Ещё неделя прошла. А может и две.

И ведь как-то подкараулила Светка Мишку в магазине. Он то ли стиральный порошок зашел купить, то ли еще чего по хозяйству.

– Мишенька! Он таким оказался подлецом! Он такой жадный! Он такой грубый! Он такой-сякой! Прости меня, Миша, любимый! Пошли домой! Я тебе суп сварила, какой ты любишь.

И стали жить, как прежде.

Обычная жизнь. Обычные люди.

Долго мы на месте не застаивались, пара месяцев дома и снова в моря. Помотались, поработали, съели все запасы, пожгли все топливо, пора и честь знать.

Пришли, встали на якорь. Весна, зелень, птички щебечут. Женатики заторопились на сход. Ну и Михаил тоже – дома жена.

Открывает дверь своим ключом. На столе записка: «Миша, прости! Я встретила удивительного человека! Я желаю тебе счастья. Пожелай и ты мне! Света».

Читатель вправе сказать мне: «Ну чего ты врешь-то! Ну не бывает так! Ну что это за мужик такой?».

Нормальный Мишка мужик! Я ж писал: как в омут. А там в омуте и думать некогда.

Обычная жизнь. Обычные люди. Моряки тоже люди.

Но ведь это еще не все, въедливые читатели. Хотите верьте, хотите нет, но чрез неделю, когда Миша притащил кучу грязных вещей, в квартире его встретила жена. Или уже не жена? Ну ладно, неважно!

– Миша, ты же на корабле живешь, да? У тебя там каюта, повара всякие, прости – коки. А у нас с Колей ничего нет. У здесь у меня и вещи, и любимые книги, и даже цветной телевизор «Горизонт». Помнишь, как мы его в Апрашке покупали?

Только ты дорогой читатель, не кипятись! Отдал Миша её ключи. Живет на корабле. Ну молчит только, да разве что в поселке, хоть и в большом, скроешь?

И мы как-то старались его развлечь. Ну как развлечь? Все развлечения – дополнительные работы, да вахты. Ну, а что вы хотите? Не дежурного же клоуна вызывать!

Прошла неделя, или две. Зашел Миша сигарет купить, а возле магазина Светка, кинулась на шею

– Миша, он оказался таким неблагодарным! Он вовсе не чета тебе! Он проходимец, сатрап, узурпатор, козел, в общем! Прости меня! Пойдём, я супчик тебе приготовила.

Да – не удивляйтесь! Они стал снова жить вместе. В жизни, знаете ли, и не такое бывает. Вон, Серега, к примеру…Ну ладно, потом про Серегу.

Обычная жизнь. Обычные люди. Море во всем виновато, одно только море.

И снова мы ушли. И само собой вернулись. И снова на столе записка. Продолжать? Да, именно так, как вы подумали, один в один, как и в прошлые разы.

Я ж предупреждал, что не каждая такую жизнь выдержит. Кровь молодая, жизнь короткая.

Я не видел этой картины, мне рассказывали. Почти весь день было
тихо в квартире. Было тихо целую неделю.

А аккурат через неделю на лестничной площадке стала возникать куча. Один чемодан, второй. Сверху узел с постельным бельем, или бог знает с чем. Несколько стопок книг. И с краешка – цветной телевизор «Горизонт».

Затем Мишка поменял замок, собрал свои кремовые рубашки и ушел на корабль.

Я видел его в тот день. Как всегда белозубая улыбка, выбритое скуластое лицо. Он ничего не сказал, спросил только, кто на вахте, чем кормили в обед, да и как дела в целом. «Да, все нормально, Миша!».

Светку мы больше не видели. Но вы же не любите печальные истории, да? Я тоже не люблю. Через какое-то время встретил Михаил учительницу из соседней школы.

Ну такая, как бы вам объяснить? Не Мерлин Монро, конечно, но вот взглянешь, и не оторваться от таких вот добрых глаз. И в ответ хочется улыбаться. И как будто в мире никаких бед в принципе не существует. Нам она всем сразу понравилась. Настоящая какая-то. Мы её все её стали звать Еленой Владимировной. По-дружески: «Привет, Елена Владимировна!», а она смеётся.

Давно Мишу не видел. Говорят, трое детишек. Все они счастливы – и Мишка, и Елена, и дети их.

Обычная жизнь. Обычные люди.

Как-то рассказал эту историю, а мне: «Да, что он за мужик такой! Тряпка, а не мужик! Я бы такую пинком под зад! Да я бы такую…».

А я вот что скажу. Всякому ли удается встретить своего единственного человека в жизни? Только по-честному! Поспешил бы Мишка в первый раз, не встретил бы свою Леночку. Не сложилась бы судьба, не родились бы детишки у них! Так что все не зря в этом мире, ох не зря!

Обычная жизнь. Обычные люди.

------------------------------------------
Анатолий, Вы не пробовали писать сценарии для фильмов, сериалов, ситкомов? У киношников давно "сценарный голод". Поэтому и выпускают постоянные ремейки иностранных фильмов и сериалов. А у Вас столько сюжетов из личной жизни. Да ещё и пишите с юмором, когда он уместен. Деревенскую тематику можно предложить тому же Максиму Лагашкину. Я из ныне действующих продюсеров лично знакома только с Эдуардом Радзюкевичем (6 кадров, Всё включено), но у него тематика несколько другая. С его слов хороший сценарий оторвут с руками, потому что их просто нет. А у Вас такой талант и материал пропадают.
............
Благодарю вас за высокую оценку и добрые слова! Очень ценю обратную связь, реакции и оценки!
Сценарии для ТВ не писал. Пугает огромный труд и совершенная неопределенность в будущем. Тем более, что нынче  голливудские требования к сценариям. Думаю, что там не сценарный голод, а слишком узкие рамки "не формата".
Мы с товарищами писали сценарий документального фильма. Нам отказали в помощи практически все каналы. А один известный режиссер высказал нам такой совет. Кому, ребята, интересны ваши ракеты. Вот если бы Иванов (назвал фамилию нашего большого начальника) застрелил Петрова (другую фамилию). Или наоборот.
Тогда мы сами смонтировали и сняли док. фильм. На конкурсе "Человек и море" он получил Гран-при.
Ещё раз благодарю!

[Вахтенный у трапа]

Никто не виноват!

Умеют женщины показать свое неудовольствие. Умеют! Только что была ласковая, улыбчивая такая, ну просто цветочек и раз – посуда гремит, веник стучит, мебель грохочет. Мы так не умеем. Мы, уж если начнем, то у нас все ломается.

А у них – как ветерок по дому кружит: сковорода – бац, ведро – бряк! Вот уж что со спичками можно сделать? Да запросто – Людка так чиркает, что, наверное, у соседей слышно.

– Люда, ну ты чего так-то? – Коля пытался неловко вернуть разговор в мирное русло.

Молчание. Только посудный грохот на кухне. М-да! Николай стал вспоминать советы друзей, да умные книги по психологии, как восстанавливать мир, да лад в семье. Надо, мол, подойти, к жене, обнять её, сказать ласковые слова.

Ну а как подойти-то? Это ведь, как коня на скаку остановить.

Каждый мужик знает такие ситуации. И ведь не ссорились, не ругались, слова грубого не сказали друг другу. А вроде ты и виноват!

И вдруг внутри пустота какая-то возникает. Ничего не охота! И только один выход просится – хлопнуть бы стакан, да забыть про все! Так ведь и пить-то не хочется!

И себя жалко, и её жалко.

Николай работал удаленно. То ли программистом, то ли аналитиком каким-то. Сейчас ведь не сразу и поймешь, кто чем занимается.

Короче, включал с утра компьютер и чего-то там делал в компьютере. Людмила особо и не интересовалась, что он там делает.

Зарплата вовремя, чего ещё надо? Часто засиживался до поздней ночи: «Срочно попросили!». Целый день в гостевом домике, который он называет своим кабинетом.

Живут в деревне, а там ведь и другие дела всегда есть. Вот хоть те же дрова на зиму. Да мало ли дел-то в деревне!

А у жены – и стирка, и уборка, и жратву приготовить. «Не жратву, а еду!» – поправляла Люда. Целый день не присядет, не приляжет. Николай-то давно понимал, что у него на эти дела ну никак терпения не хватит.

Он старался, работал. Да и жадным себя не считал. Даже нравилось, когда жена что-то необычное в дом приносила.

Но что-то на работе стало не так в последнее время. Николай же это чувствовал. И начальник редко стал звонить, и задач стало как-то меньше. И все чуть тревожно. И на электронку только: «Сегодня у нашего коллеги день рождения! Поздравим!». Муть какая-то!

И вот вчера: «Пиши заявление. Контрактов нет. Заказов нет. Давай по-доброму. Мы все выплатим».

Фирма ликвидируется.

И кто тут виноват? Ну Людка-то расстроилась, ясен пень! А он не расстроился? Тут и бензин куда-то пропал, да и прочие дела как-то не ладятся. И на дрова надо тыщ тридцать-сорок.

Газа в деревне нет и не ожидается. Деньги-то есть, так ведь кончаются они рано, или поздно.

Да, задачка! Хоть бы Людмила успокоилась, не молчала, не грохотала так на кухне – все было бы полегче.

Подошел к жене, попытался как-то неловко взять её за плечи. Да куда-том. Напряженная, как струна. Хоть бы слово какое сказала!

Коля сжал губы – он всегда так делал, когда обижался на жену. В голове какой-то раздрай: «Эх! Ладно! Нечего ныть, да на жену оглядываться! Надо с работой что-то делать, искать чего-то. Пятьдесят не возраст, найдется что-нибудь!

Пусть дуется! Отойдет! Её ведь тоже понять можно. Как-то надо хозяйство вести, как-то надо что-то покупать. Это раньше – картошка своя, молоко свое. А теперь все не так, без магазинов теперь и неделю не проживешь.

Вот времена, да? Нам и интернет подавай, и электричество, и магазины с аптеками. Привыкли. Сами-то уже ничего и не умеем».

Коля никогда не жалел, что женился на Людмиле. Она и красивая, и не истеричка какая-нибудь. И не очень-то вмешивалась в его мужские интересы – ну там с друзьями встретиться, съездить куда-то, куда хочется. Правда он любил, когда Люда с ним вместе. Как-то и спокойнее, и интереснее. Она веселая.

Решил, что надо друзьям позвонить, может кто чего и подскажет на счет работы. Потом передумал: «Нет, не буду! У них своих забот полон рот».

Открыл сайт поиска работы. Так: менеджеры, мерчандайзеры, маркетологи, курьеры. Не то!

Но хоть решимость какая-то появилась: «Да ладно, придумается что-нибудь!»

Взял веник, повозил им по полу, поставил в угол.

Начал перебирать варианты: «Бросить бы все! Уехать куда глаза глядят! На рыбалку бы, на Волгу. Нет, лучше в глухую деревню – далеко-далеко. А там озерцо с окунями. Тихо! Никого нет.
Надоели эти офисы, эти «созвоны», митапы, таймлайны! Все уставшие, все вечно что-то обсуждают, спорят. И каждый день одно и тоже».

Коля вспомнил последнее совещание: директор говорил долго, ни о чем. Никто и не понял что он хотел сказать-то.

Мысль перескочила: «А может к другу уехать? К Косте? Сели бы, как раньше было. Он настоящий друг, с ним обо всем можно поговорить. Хоть про политику – он интересно все видит. Про войну эту. Про то, что мы не успели с ним сделать, что ещё надо бы успеть».

«Ничего не успеваем, суетимся, суетимся. С друзьями не встречаемся» – сделал совершенно печальный для себя вывод Николай.

Или устроиться дальнобойщиком. Права с категорией он получил давно ещё. А что? За спиной термосок. «А дорога серою лентою вьется. Залито дождем смотровое стекло». Нынче здесь, завтра там.

«А как же Людмила? Ну как-как? Будет дома сидеть, ждать».

Николай походил по комнате: «Может пропылесосить?».
Люда всегда укоряет его: «Как в берлоге у тебя!». Да, ладно – решил, что потом порядок наведет.

Вышел на улицу, походил. Яблок в этом году прорва. Люда, как всегда начнет каждое яблочки мыть, чистить, что-то там из них делать.

Она как-то очень увлекается этими делами. А потом жалуется: «Ох, устала!».

Она хорошая, считал Николай: «Это я как-то неудачно живу. Другой бы, наверно, давно огромный дом построил, газгольдер купил. Да мало ли способов!».

Прислушался. Вроде как посуда уже не так грозно и раздраженно гремит на кухне.

– Люда, сколько у нас яблок-то в этом году! – это попытка начать разговоры. Каким-то нытливым, виноватым голосом.

Людмила повернулась.
– Не знаю, что с ними делать! Может засушить?

Николай не ожидал такого быстрого ответа. Он совсем не ожидал, что она ответить! Даже засуетился как-то.

– Так давай и засушим, и варенье сделаем! У тебя ведь из всяких смесей здорово получается! Чего-то добавляешь в яблоки и совсем не поймешь, из чего это варенье.

Улыбнулась. Коля негромко, очень осторожно засмеялся. Внимательно посмотрел на жену.
«Нет, все-таки она хорошая. Черт поймешь этих женщин! Как погода в тропиках» – Коля когда-то бывал в тропиках, на службе. То солнышко сияет, то вдруг облачко, или туча находит.

И так ему захотелось обнять свою жену. Ну так ведь бывает, да? Просто какой-то прилив нежности. Умеют они что ли как-то нашей жизнью и мыслями управлять?

Подошел, обнял. Она с ложкой в руке так и придалась к нему. Она не плачет, она никогда не плачет, Коля знал это. Раз в жизни он видел её слезы, когда мама умерла, теща, значит. Так и то – слезинки, как зернышки – маленькие, еле заметные.

А вот у него в горле что-то запершило, защипало.

Так и стояли молча. Она с ложкой, а он обнял её обеими руками и вдыхал запах её волос – яблочный вперемешку с чем-то очень родным и волнующим. Стрижка такая коротка, любимая – чтоб только мочки ушей чуть выглядывали. Прижалась, даже дыхания не слышно, как котенок доверчивый.

Коля даже не сомневался, что найдет работу. У него золотая голова – это все говорят. Ну бывает же, что просто не везет. Или Господь Бог испытанием проверяет: «Любите ли вы друг друга? Справитесь ли? Сладите ли со своими эмоциями? Поняли, что в жизни не всегда праздник, а чаще даже наоборот?».

Бывало ведь в их семейной жизни похуже и тяжелее. Может одновременно вспомнили, когда в те расхристанные годы на двоих оставалось три рубля. Ведь было и такое. И щи из щавеля и подработка за копейки.

Только крепче прижались друг к другу. Многое промелькнуло в эту минутку нежности: как дети болели, очереди за детским питанием…А сами тоже ведь не железные! Много чего было – надо ли вспоминать, если все позади? Промелькнули мысли у Коли и Люды, да и пропали. Нечего прошлое ворошить!

И родителей уже нет. Как-то разом ушли – и у Николая, и у Людмилы. Только они одни и есть на белом свете. У детей своя жизнь, свои планы.
– А помнишь, как мы первую машину купили? –полушепотом.
– Конечно помню, Коля! А помнишь ты мне шубу купил? Норковую, дорогущую!
– На премию, Люда!

Всего-то и постояли минутку, ну две, просто – прижавшись. И так захотелось им сберечь эту нежность, не растерять из-за глупостей!

Справятся!
Всенепременно справятся!
Вот ради таких минуточек и живем!

[Панченко Евгений Петрович]

Хорошо в деревне летом 

[Вахтенный у трапа]

Болото

Молодыми они тогда ещё были. Они – это дядя Боря и мой отец. Они всю жизнь дружили. И сено косить помогали друг другу, и во всех деревенских делах вместе.

Отец тогда уже не работал в Леспромхозе, ушел в начальники, а дядя Боря, по-прежнему, на лесовозе. ЗИЛ-157 – машина мощная, три моста, подкачка шин.

За одно только мы, дети, её не любили. Уж больно тяжело нам было руль поворачивать, ну никак наших силенок не хватало. С братом вдвоем ещё можно, а так – бесполезно.

Но шофера знали всё и говорили нам: «Руль-то надо готовить!». То есть надо не на месте баранку крутить, а когда машина дала хоть небольшой ход.

Но все равно, машина мощная! Такие огромные хлысты таскала с делянок! Деревенские все лето ругались: «Разве дело с хлыстами-то по деревне! Пылишша! Едь по объездной!».

Гараж от деревни примерно в километре. Называется «Поселок Автобаза». Домов-то там много меньше, чем в Талицах, а вот, гляди ты – поселок! Тоже мне! Там даже клуба нет.

Но тогда шофера не ставили машину в гараж. Проще утром раненько прямо из дома и в лес – план выполнять. Начальство не возражало. А уж если машина в гараже, то это беда – сломалась что ли?

– Борис, надо бы нам в Малые Мосты съездить, сено забрать. – говорит отец.
– Так поехали! Только воскресенье сегодня, через Ковернино-то как поедем? А если ГАИ? А мы без путевки.

Без путевки – это нельзя. Без путевки – это сразу всему начальству доложат, а может и до Городца дойдет. Тогда уж точно – премии не видать!

– А помнишь мы после войны лес-то по трассе возили?
– Как не помнить! Она от Понурова через Чащевку прямо шла. Широченная была! Я недавно там грибы искал, есть там дорога.
– Ну и поехали через Чащевку!

Ну вот и поехали. И я напросился – не дома же сидеть, когда они поедут по трассе. «Трасса» – какое слово-то загадочное!

Отец за рулем, дядя Боря справа, а я между ними. Прямо возле меня рычаг переключения передач. Когда отец переключается – а рычаг там тоже очень тугой, отец делает это резко и только говорит: «Коленки не подставляй!».

Ну один раз я зазевался, когда еловые ветки по кабине начали стучать. Но не больно, отец только рукой коленку задел.

Какая же мощная машина! Она, как танк, я в кино это видел. Вот бы он березу свалил!

У лесовоза кузова нет, не бывает. Там стойки, а на стойках цепи. Как только машина в ямку попадает, то цепи раскачиваются из стороны в сторону и звенят. Чем глубже ямы, тем громче звенят.

До Чащевки совсем быстро доехали. Там дорога – один песок и огромные лужи посредине. Они высыхают только уж в совсем жаркое лето. Эти лужи лучше боком, по краешку объезжать. Вода-то мутная, серая, а если яма?

– Пап, а это уже трасса?
– Нет! Сейчас речку переедем и там будет трасса. Там, раньше-то, если лесовозы дорогу накатают, так под сорок километров летишь!

Вот и трасса! По бокам лес. Раньше-то ведь уже если елка, так елка – огромная, кудрявая. Под ней, как в шалаше можно было жить. Ни ветер, ни дождь туда не проникает И грибам раздолье – «белые боровые» мы их называли. Ножка толстенная, шляпка коричневая, чуть не черная.

Но там давно не ездили лесовозы. Так – кустики, да тропиночки остались от колеи. Но грязи нет, поваленных сосен тоже. Так что: «Едем, Борис!» – сказал отец.

Осторожненько, аккуратненько, потихонечку. Осталось-то каких-то три километра до Малых Мостов.

И тут перед нами появилось болото.  Не лужа – болото! Настоящее, метров двести длиной!

Мужики вышли из машины. Прошлись вдоль, потыкали палками.

– Вот если вот здесь, а потом вон там повернуть чуть-чуть. Кромка-то сухая, на той стороне песок утоптанный. Ну чего, Борис?
– Да, давай, рискнем! Только ты все колеса подключи, да разгон возьми. След на воде-то остался, ездил, значит, кто-то. Ты давай один, а мы посмотрим, чтоб тебе не мешать.

Отец сел за руль. А мы с дядей Борей как-то на сухих кочечках пристроились.

ЗИЛ загудел, метров двадцать сдал назад. Прохрустела коробка передач. Поехали!

Вот здорово-то! Брызги из-под колес! Глубина-то в начале была совсем небольшой, ну на треть колеса. Вперед! ЗИЛ как и не чувствовал эту дурацкую болотину! Отец лавирует: руль то вправо, то влево, но несильно – нельзя направление терять, из колеи уходить.

Середину проехал. Колеса только наполовину в этой жиже. Совсем чуть-чуть осталось.

– «Ну! Ну!» – это я от азарта. Как здорово, что  поехал на трассу!

И надо же – оставалась-то совсем ничего до конца болота. ЗИЛ так же ревел, а колеса совершенно бесполезно крутились. Да их и не видно почти было.

Туда-сюда, в раскачку. Да куда там! Встал лесовоз! Намертво встал. И цепи перестали звенеть.

Мы «на берегу», отец – в машине.
– Все! Застряли! За трактором надо идти. Воскресенье сегодня, может Иван с Малых Мостов не в поле. Пойду. Была бы лебедка! Мы с лебедкой-то бывало и не в такие передряги попадали!
 
И дядя Боря ушел в деревню.

А все-таки здорово! Трасса, болото, ЗИЛ, «застряли», «передряги»!
А теперь ещё и трактор.

Нам повезло, Иван оказался дома, быстро собрался, приехал.

– Да как же вы это туда заехали-то! Да у вас же сил-то почти в два раза больше! Надо как-то трос вам цеплять. А куда я в воду-то полезу?

– Ты нам, главное, трос подай, страви маленько, а мы сами все. Через кабину залезем.

Трактор бочком проехал по болоту, как и не было этой грязи.  Отец на кабине, дядя Боря в рукавицах с берегу как-то подает трос.

Я тоже на кабине – это ведь просто: надо на задний борт, потом держась за что-то, залезть на горячее железо кабины и вот ты уже и на капоте. А отец на буфере, руку в воду опустил и цепляет трос к крючку.

– Залезай в кабину! Держись крепко! И колени не подставляй!

Трактор взревел, проехал немного вперед, натянул трос. Ну! Давай!
И ЗИЛ с чавканьем, с брызгами грязи начал выбираться из этого болота. Вот под колесами уже твердая земля, даже догонять стал трактор-то.

Выехали!

Отец выскочил из кабины, рассмеялся: «Сгоняли за сеном!».

Поблагодарили тракториста. Дядя Боря подвел итог: «Была бы лебедка, мы бы сами управились! Мы, знаешь, как бывало застревали! Ого-го как!».

Так что мы дальше поехали. Да чего там – километра два осталось до Малых Мостов-то. Можно и посмеяться над собой, и пошутить.

А я и не переживал. Я ж сразу знал, что мы выедем. Я ж знаю, что отец чего-нибудь придумает. Что ни он, ни дядя Боря никогда не ругаются и не кричат.  Была бы лебедка, они бы и без трактора справились.

Я пока ещё не знаю кем я буду. Может шофером. А может и трактористом. А может и моряком. Я читал недавно в «Моделисте-конструкторе» про атомный ледокол. Я бы тоже хотел так льды ломать. На северном, или южном полюсе – я ещё не решил.

Пока отец и дядя Боря грузили сено, я в кабине уснул. Так и проспал все. Не помню ни как они грузились, ни как обратно ехали. А  проснулся уже в деревне, дома.

[Марчук Владимир Семёныч]

Даа, ни черта я о крестьянине не знаю.Знаю конечно как семья кормилась с огорода и только. Мама наверное знала, была секретарём Райисполкома, моталась по колхозам района сначала на бричке,  иногда верхом, потом, уже много позже появился "козёл" с открытым верхом. Она отвечала перед районным парткомом за посевную и уборочную...Спасибо Михалыч!

[Вахтенный у трапа]

Прасковья мыла пол.
Нелегкая женская работа. Надо сначала посыпать его дресвой – гранитной крошкой, а потом добела натереть пол тряпкой. А уж потом пройтись досуха.

Руки у Прасковьи сильные, как и у всех деревенских женщин. Длинные ухватистые пальцы. Вот уже и пол стал светлым, чистым, пахнет мокрой сосновой доской.

Устала.

У окна сидит её муж Ефим. Села рядышком.
– Что делать-то будем, Ефим?

Он как будто и не слышал вопроса. Глядит куда-то сквозь окно.

– Что делать-то будем, говорю, Ефим?
– Так что, что? Дальше жить! Слава Богу, есть чем детишек кормить.
– Чего там было-то вчера? Ты, как вернулся, так на тебе лица нет. Белый весь! Я и спрашивать ничего не стала.
– Так чего там? Собрались – президиум райисполкома. Народу много. И этот наш председатель сельсовета Мурашов был. Говорит, что. мол, все уже выкосили, нет травы нигде – ни в лесу, ни на болотах. Лапник стали готовить для скотины-то. Сухо! Надо, говорит, самообложение усиливать. А куда уж усиливать-то? Ну а потом нас стали допрашивать, наши заявления рассматривать.

Оба замолчали. Паня про детишек думала. Мишутка совсем ещё маленький, худой совсем. Те-то повзрослей: Полюшка, Нина, да Федя. Помогают!

– Ты шибко-то не переживай, Ефим! Здоровья бы хватило только. Тебе тридцать восьмой годок, ничего ещё.

Ефим только рот скривил – то ли слезу спрятал, то ли сказать чего хотел. Снова замолчали.

– Ты помнишь ли, Паня, как судью-то у нас застрелили? Я ведь знал этого Гнеушева, ну который убил-то. Только уж не стал никому говорить, беды потом не оберешься! И судью Сергиевского, которого он убил, тоже знал. Грех, конечно!
– Ты чего это вспомнил?
– Так чего я только не наслушался вчера. Ты, говорят, нэпман. Линия теперь, говорят, другая. Дом, мол, у тебя больно большой. Паня, мне даже страшно стало, как он про дом-то сказал. Ну все, думаю. Как Масленникова сейчас…у него ведь все отобрали – дом-то такой крепкий был, а его самого-то куда-то услали. А дом-то сельсовет продал кому-то. Напугался я больно, Паня!
– Так заявление-то хоть подписали?
– Да какое там! Я уж и так и сяк: семья большая, детки, да старики с нами. Надо, мол, сложить с меня твердое задание-то. И так уж с утра до вечера бьемся в работе. А он мне: «Иди в колхоз! Колхоз поможет!». Не стал я ничего говорить. Скажу ещё, так тут же и … куда надо отправят. Там много было таких – из Мартынова, из Скоробогатова. Никому не дали. Да с ними и не поговорить. «Жалоба на вас от рабоче-крестьянской инспекции». А на кого-то комитеты бедноты нажаловались. Они ведь везде свой нос суют! Да все «обстановка», «советская власть», да «линия»!
– Так кто в этих комитетах бедноты-то, ты ведь знаешь! Вон Наська – ленивая, как и муж у ей. Все песни поет, да пляшет. Целый день все гуляет. Она на кого хошь нажалуется! Говаривала ей: «Ты хоть сено-то повороши!». А она: «Все одно сгниет!».
– Я и молчал. Оне ведь дьякона Гаврилу Сорина с женой избирательных прав лишили. И не позвали даже для допроса!

Прасковья вытерла глаза платком. Задумались оба. Уж чего только не пережили вместе. Уж как-нибудь, да проживем.

– Хорошо хоть про лошаденку не вспомнили. Куда без неё! Ты овес-то куда спрятала?
– В поленницу залОжила! Они приходили, с милиционером. Все спрашивали – что, да где у вас лежит. А я – вон в ларе все. А про поленницу и не догадались. Или неохота им было дрова-то разбирать.
– Вот и молодец! Ничо, ничо, Паня! Федя уже вон кадки научился делать. Да и девки у нас рукастые, да сноровистые. Все умеют. Полюшка вон говорливая какая. Учительницей, говорит, тятя, буду!
– Да, слава Богу, Ефим!
– Чего мне эта советская власть дала? Как пришел с войны, так все сами, сами! Ты, говорят, пушниной торговал – это, помнишь, я шкурки у охотников-то брал, да продавал? А я им чего плохого сделал? В чем я виноват перед советской властью? Ну ладно, что не тронули. А-то собирали бы теперь котомки, Паня. Вла-а-а-сть!
– Ты только не ругайся больно-то! Это Ленин их всё! Мы ведь у тятеньки хорошо жили, ни в чем не нуждались. А как он пришел, так все и покатилось.

Такой вот разговор был. Бабка Паня мне сто раз его рассказывала. И есть правда в словах её. Страшную войну пережили,  сколько народу полегло, считай что зря.

Пришла новая власть. Власть молодая, злая, решительная. Нетерпеливая. Так этой власти хотелось побыстрее наладить все. Чтоб пролетарии всех стран соединились. Чтоб человеку труда жилось лучше. Чтоб все по справедливости.

У крестьянина земля, не помрет с голоду. Ведь как-то строят они дома, лошадок покупают, значит утаивают что-то. А городу надо помогать, город-то много чего требует. В городе нет ничего, кроме рабочих рук, да голодных ртов.

Не увидели крестьяне ничего хорошего от той власти. Хорошо хоть лошаденку-кормилицу не тронули. Это уж дети их, да внуки стали пользоваться. И школы, и институты, и санатории всякие. Это уж все для нас.

Власть у нас разная получается, да? Наша-то подобрее, тоже не всегда умная, да уж на то и власть. Где столько умных-то взять на большую страну?

А им что досталось? Сидят на лавочке мой дед и моя бабка и думают, как дальше-то жить. Надо что-то отдать, а-то не отстанут теперь, раз сам заявление написал.

Денежек немного надо отдать, да овса с рожью, что они тогда в ларе видели. А-то отдашь, так скажут: «А чего раньше скрывал?». Вот и думай, как поступить!

Желающих на чужое добро много. И не все ведь в город уходило. Кому-то же продали дом Масленникова? Да и увидела бабушка Прасковья как-то серебряные ложечки у …Ладно, быльем поросло!

Ничего, ничего! Переживем и это! И потомство вырастим, и детишек выучим!

Много впереди будет того, что пока ещё не знают Ефим, да Прасковья. Что их дядя Логин Евдокимович сгинет в лагерях. И следов не осталось. Что расстреляют племянника Михаила Сергеева сына. И дьякона-старообрядца Гаврилу Федоровича Сорина приговорят к высшей мере. Что опять будет война, страшная война. Но они и это переживут.

И ведь ещё одна доченька в семье появится!

Работали. Работали так, как нам, нынешним, и невмоготу уже. Да Богу молились.

Терпением их можно только восхищаться. Может оттого так и получилось, что живет на свете их многочисленное потомство.

Находили в себе силы. Любили друг друга, заботились друг о друге, да о будущих наших отцах и матерях.

Думаю, что это не случайность. Кто-то же направляет нас через все эти колдобины, да повороты! Кто-то хранит нас!

Научится бы жить с той силой, с которой жили они!

Повздыхала Прасковья, вытерла глаза платочком, да и пошла свои дела делать. Ефим ещё посидел малость. Вздохнул, зажег лампадку под иконой, посчитал что-то на счетах, да тоже пошел на двор.

Нечего без дела сидеть, да горевать!

[Марчук Владимир Семёныч]

Как то один раз на моём дне рождения моя начальница в своей поздравительной речи желая всего пожелала чтобы " у тебя был хотя бы один враг". поначалу я всё соображал ... зачем? спрашивать,  не стал. Но пришёл к выводу сам. Чтобы сам ответил себе? Ты правильно живёшь... Враги они для этого...

[Вахтенный у трапа]

Жил-был мальчик. Не важно, сколько ему было лет. Ему казалось, что он был всегда. Конечно, на Земле были ещё миллионы и миллионы таких же мальчиков. И девочек, конечно. Но он сначала этого не знал.

Он не считал годы.

У него была мама. Маму он очень любил, верил каждому её слову. Она была для него лучшей мамой на свете.

У мальчика был папа. Папа строгий, папа решал все. Папа помогал во всех делах и заботах.

Мальчик не помнил момент своего рождения, поэтому ему казалось, что он жил всегда. А папа, мама, бабушки и дедушки ему просто достались, как подарок.

У него были сестры и братья. Даже не спрашивайте, сколько им было лет. Мальчику было все равно, он не измерял тех, кто рядом с ним по возрасту. Вполне хватало того, что сестер он считал самыми красивыми, а братьев – самыми умными и сильными.

У него был друзья, много друзей. А так как он жил всегда, сколько помнила его голова, то количество друзей у него только увеличивалось.

А у его родителей тоже были друзья. Добрые и сильные друзья.

Он ходил в школу. Поэтому у него были учителя. Они очень много знали. Они ему рассказали, что когда-то до него был то, что он никогда не увидит. Это история, говорили ему, это прошлое. Но они ему рассказывали, что есть такое прошлое, что и они не видели.

Это немного запутывало, но ничего не поделаешь. Не могло все вокруг существовать без него, без этого мальчика. Ведь ясно, что мир открылся, как только именно он открыл свои глаза и увидел первого человек на Земле – свою маму. Логично? Логично!

И вот с тех пор этот мальчик и глядит на мир, думает, взвешивает, любит, иногда плачет – живет, одним словом.

Иногда у него появляются враги. Почему они появляются он не знал. Почему он подрался с Сашкой, почему ему не дает прохода Вовка. Они враги?

Ученые, про которых рассказывали учителя, совершенно не правы. Мир не движется по времени. Мир только расширяется. Времени и не существует на самом-то деле. Или вы хотите сказать, что если Земля закрутится быстрее, так и мы чаще будет есть, пить, ходить в школу, спать? Нет, конечно! То-то!

Мир расширяется, и у мальчика, само собой, появляются все новые друзья, все новые враги. Новые учителя. Только мама и папа остаются одни и те же.

Чаще всего новые друзья появляются неожиданно. Как будто кто-то входит в твою комнату, которую родители называют «середником», посреди дома, значит.
– Привет, я твой новый друг.
– Привет! Давай обнимемся, друг!
– Мне пятьдесят лет. – зачем-то добавил он.

Странно, но мальчик заметил, что враги получаются из друзей. Очень бывает просто: друг-друг, а потом – бац и враг! Ни разу у него не было так, что: «Привет! Я твой новый враг!».

Если мир все время расширяется, как круги на воде, как пузыри в пруду, а не течет в одну сторону, как ошибочно утверждают ученые, то и твой круг не может стоять, или висеть на месте. Сочетание множеств, галактик.

Этот круг твоих друзей и врагов постоянно перемещается, уходит один, его сменяет другой.
– А где Олег? – спрашиваешь ты.
– Олега нет, ушел. Это жизнь, так бывает. Говорят: «Ушел в вечность!»
– А Саня, любимый мой Саня?
– И Саня!

Вы заметили, что часто друзья просто исчезают? Ты пытаешься найти его в своем кругу, зовешь, спрашиваешь, а все бестолку. Говорят, что женился, уехал куда-то. Все. Исчез. Ну так бывает.

У мальчика были командиры-друзья и командиры-враги.

Он был военным. Ему хотелось поставить в один строй из всех кругов своих друзей и врагов, посмотреть на всех, сказать «Здравия желаю!».

Шофера, матросы, офицеры, бывшие зеки, профессора и даже академики, ученые и районные учителя – все они будут в одном строю. Вот там он начинается, а в-о-о-н там, на краю поля за деревней Чащовка заканчивается.

У мальчика  были девочки, что удивительно – все друзья и не было девочек-врагов.

Круг расширялся, один круг сменял другой. Изменить их смену мальчик и не мог,  и не хотел. Было хорошо, когда какой-то кружок сохранял внутри себя самых-самых верных и постоянных друзей и врагов. К ним привыкаешь, знаешь все их привычки.

Однажды мальчик подошел к зеркалу. На него смотрел человек, очень похожий на его отца. Седина, морщинки возле глаз.

– Привет! – сказали они друг другу.
– Как ты поживаешь? – одновременно.
– Хорошо! – снова вместе.

«Ты теперь знаешь, что такое прошлое?» – подумал мальчик и сам же себе ответил: «Нет, не знаю».

Прошлое – это просто история. Просто факты. Их изучают ученые. И тебя, может быть, изучат когда-то.

Мальчик в этот момент вспомнил слово «вспомнил» и даже рассмеялся. Как много кругов вокруг, которые он вспомнил! Сочетание подмножеств. Как много людей в этих множествах! Обнять бы эти круги, захватить каким-нибудь крючком, зацепом, веревкой, не отпускать бы!

Мне повезло, думал он. Не ожидал, что после того, как он откроет свои глазки тогда, ну в самый первый раз, мир подарит столько удивительных кругов.

Можно выбирать. Можно что-то сказать тем людям. Ты ж можешь сказать и даже крикнут! Даже если они и не услышат, не ответят.
– Мама, как я люблю твое печенье, что ты пекла!

– Папа, ты научил меня не бояться работы!

– Братик, помнишь, как ты горой стоял за меня, когда у меня появились первые враги? Прости, что не помог тебе советом, когда ты нуждался в нем!

Мальчик, вздохнул, потом улыбнулся седыми усами:
«Богами вам еще даны
Златые дни, златые ночи,
И томных дев устремлены
На вас внимательные очи.
Играйте, пойте, о друзья!
Утратьте вечер скоротечный;
И вашей радости беспечной
Сквозь слезы улыбнуся я».

Это Пушкин. Пусть он тоже будет в круге, в галактике этого мальчика!

[Вахтенный у трапа]

Читал Михалыч и конечно же вспоминал своего, у отцов всегда есть что-то похожее, если конечно они нормальные мужики... что умею и что имею от него..., спасибо!

Это точно!

[Марчук Владимир Семёныч]

Читал Михалыч и конечно же вспоминал своего, у отцов всегда есть что-то похожее, если конечно они нормальные мужики... что умею и что имею от него..., спасибо!

[Вахтенный у трапа]

Ефимыч – это мой отец. Точнее, так его мужики звали, а женщины, или не очень знакомые – Михаил Ефимыч.

Его в деревне знали все, да и в поселке и в других местах. Чуть что – Ефимыч, помоги! А он и не отказывал никогда и никому.

Надо сено, или дрова привезти с задворки, сваленное дерево притащить из леса – все к нему. Но это если лесник разрешит. Так-то нельзя даже погибшее дерево увозить. Не оберешься потом неприятностей.

Надо свадьбу отгулять, другой какой праздник – бери, Ефимыч, свою гармошку и выручай! Можно конечно и просто магнитофон поставить, да – можно! Но это все не то! Гармошка лучше. Хороший ведь гармонист, как ди-джеи нынешние, он чувствует настроение людей, видит, устали они, или можно ещё поиграть.

Как-то в армию провожали Саню Гурылева. Он мне, принеси, мол, свои колонки, поставим музыку, попляшут девчонки. А-то чего мы все гармонь, да гармонь. Я притащил – колонки у меня были мощные, ватт на двадцать. И громко так, аж до Бабенихи слышно было! А через полчаса сгорела моя колонка. А вот был бы гармонист, так до утора бы плясали, до самого военкомата.

Так что Михаил Ефимович был нарасхват. Да и умел он и послушать, и поговорить. Слушал так: голову чуть, совсем чуть наклонит и немного вперед, как прислушивается будто. И очень внимательно смотрит тебе в глаза.

И рассказывать любил, мама говорила: «Похвастаться». Как-то умел находить любимые шутки.

Увидел в «Крокодиле», мы выписывали этот журнал, новую шутку: «Улица Лесная, дом восемь – имеется продажная шкура». И так эта фраза ему понравилась, что он её часто повторял и при этом хохотал: «Не ходи по этой улице, там шкура продажная».

Мама его, Прасковья, часто его ругала: «Миша, перестань хохотать-то! Разве можно так смеяться-то! Чай не дурак!». А он все равно смеялся, смеялся много. Или просто хохотнет коротко на какое-то слово.

Он привык и с людьми общаться, и в начальниках ходить, и отвечать и за себя, и за других. Начальство не боялся. Можно сказать даже с каким-то не мгновенным доверим к начальству-то относился, присматривался сначала. Мог и обругать начальника-то.

И при этом терпелив, упрям, как будто знал: слабых бьют, страха не существует, то, что не сделаешь ты, не сделает ни кто.

Так что повидал жизнь всякую. Как-то рассказывал, как после войны порядок в деревне наводили. Ведь с фронта всякие характеры возвращались. И не только с фронта, а и из мест северных, лесных, из-за проволоки.

Много всего было. Даже удивительно, как быстро тогдашняя власть навела порядок в стране.

Я так понимаю, что просто дали возможность рукам поработать. Лес надо – на! Дрова – бери! И мужики потихоньку-полегоньку входили в мирную жизни, в нормальную колею. А-то ведь кое-кто и ножиками баловался – так отец говорил.

Ну скажете: «Да не так все! Да не допросишься лесу-то было!». Так ведь просить – не покупать. Просили и давали!

У него было огромное количество знакомых. Всегда казалось, что куда бы он ни пришел – к колхозникам ли, на моторный завод в Нижнем – везде ему: «Привет, Ефимыч!».

Я привык к такому и давно не удивлялся. Нет отца уже почти двадцать лет, а нет-нет, да кто-то скажет: «Так ты Михаила Ефимовича сын? А я ж учился у него!». Добрые люди, вы не представляете, как это до слез приятно! Помните,значит!

Он ведь ещё и шоферов в автошколе учил. Ещё раз: «Шоферов учил!». А шофера – хоть и хитроватые, но люди прямые, некогда там всякой ерундой заниматься. Да и в дороге всегда есть время мыслишками пораскинуть. Неглупые ребята!

А отец хотел стать шофером с детства, он сто раз про это говорил. И как только в армии ему удалось попасть в водители, так и остался на всю жизнь за баранкой. Хотя чисто шофером он только краешек моей жизни застал: лесовоз, вой коробки передач, тяжелые лесные дороги – помню все это прекрасно.

Любил что-то помастерить, дерево любил. И строгал так умело, со вкусом, сосредоточенно работал! Стоят так до сих пор диван от его рук, шкаф, да ещё один, да стулья. Ну и пусть стоят – память хорошая. Считай вся мебель от отца.

Но куда же от годов-то сбежишь. И как-то замечаешь, что и ключи гаечные не так крепко держит, и ножки дрожат на лестнице, и как-то смеется реже и реже. И все чаще его строгий взгляд становится вопросительным: «Поможешь ли? Смогу ли сам-то?».

И не бегают больше пальчики по клавишам гармошки. Не слушаются.

Поехали с ним как-то в сберкассу. Летом. Это недалеко – километров пять.  Очередь не такая уж и большая, но народ как-то напряженно суетиться, как-то так бегает туда-сюда. Как обычно, сами знаете.

В этой суете мой Михаил Ефимович как-то растерялся. Посидеть бы с палочкой-то, жарко, да все места сидячие заняты. И так мне хочется побыстрее его отсюда увести!

Вот и наша очередь подошла. Строгая кассирша: «Паспорт! Распишитесь вот здесь! Своей подписью!». Отец как-то полубоком, почти навесу, расписался в бумажке. Она опять, как с приговором: «Не похоже!».

Да черт побрал бы эту кассу! Отец растерялся, задрожали руки. Ещё раз поставил свою подпись. У него всегда почерк был образцовым, а ту смотреть жалко: линеечки дрожащие, колечки и не колечки совсем, а черт знает что!

Отдали ей. Минута. Другая. У отца пот градом. Да костюм ещё это!

Сидел бы дома, наверное думал он. Попил бы чаю. Походил бы туда-сюда по хозяйству. Да ведь снять надо деньги-то – мать велела!

И вот из-под стекла нам выдают бумажку в кассу. Всё! Получил! Домой!

Вот жил отец, как-то не замечал особо его привычки, его манеры, его мечты. Ну всю жизнь за рулем, играл замечательно, ни один концерт в клубе без него не проходил. Это я знал.

А уж потом, через какое-то время, вспоминаешь его и складывается какой-то законченный образ. Наверное, это я в будущем. Такой же растерянный, суетливый, такой же сделавший все, что сумел, успел.

Был мой Михаил Ефимович трудягой. Не ангел, ангелов-то нет среди людей. Хоть в начальниках, хоть среди шоферов он все равно был и оставался работягой, труженником.

Начальником – не ради квартир, денег, льгот, а просто ради каких-то своих обязанностей – надо сено косить, будем косить! Надо начальником быть – будем руководить. И ничего заумного и пафосного.

Умели они, мужики того времени, жить без пафоса, без понтов, сказали бы сейчас.

В углу так и стоит его гармонь. Так и кажется, что кто-то вдруг попросит: «Ефимыч, выручай!».

А он никому и не отказывал: хоть дрова перевести, хоть на свадьбе поиграть.
И люди помнят это. Спасибо вам, добрые люди!

[Марчук Владимир Семёныч]

Что правда, то правда! Спас!ибо Михалыч

[Вахтенный у трапа]

– Бабка, расскажи, как ты русалок видела!
– Так уж рассказывала! Я уж плохо помню.
– Ну ты говорила, что они там, возле бани жили.

– Ну, тык, это давно было-то! Не жили! Где они живут не знают люди-то. Тогда ещё мост там на реке был, прямо через бочаги. Большой мост. Тут вот был прогон у Гурылевых для лошадей – улица широкая. И она выходила прямо на мост, там, где нынче наша баня стоит. А лесу там почти и не было, это сейчас все заросло.

Сначала их увидел Ефим, твой дед. Он поздно возвращался откуда-то, пешком шел, ну и увидел их.

Напугался сильно. Туман, говорит, потемки совсем, темно на дороге-то. А они сидят под мостом там на каких-то корягах и то ли песню поют потихоньку, то ли шепчут что. А что – не поймешь. Ему казалось, что «Ефим, иди к нам! Ефим!». Я говорит, и не помню, как домой-то прибежал. Да и я видела – пришел, как оглашенный стоит передо мной.

Мы потом с девками-то специально туда всё бегали, ждали, высматривали русалок-то. Они красивые, может знают что про мужиков-то наших. Мы ведь, пока я за мужа-то не вышла, всё колдовали, да гадали. Про женихов всё. А потом про детишек.

И после их тоже увидели, да забоялись подходить-то. Они чего-то то ли поют, то ли плачут. Или воют. Тихонько так! Уж больно боязно там было. Они ведь утопленных ищут, да созывают. Да!
А потом мост сломали и русалок больше никто не видел.

– А я бы взял вот такую палку и их – р-р-раз!
– Что ты! Нельзя! Нельзя это! Они тебя сразу в бочаг уташшат! В тину уташшат! И не думай! Ишь, смелый какой!

Такие вот пугливые истории рассказывала мне Прасковья Кузьминична: «Уташшат!». И так она все это рассказывала, что я до сих пор верю – были, были там русалки! Бабка не шутила (у нас к бабушке обращаются «бабка», а к дедушке «дедко»).

В детстве много всего страшного. Но все равно так хочется поглядеть на это страшное! Ночью, в дождь, в потемках! Без фонарика! Хоть бы одним глазком посмотреть на что-нибудь страшное!

Страхи, страхи, ох уж эти наши страхи!

Детство проходит быстро. И мы уже не боимся входит в темную комнату, мы не прячемся под одеялом от привидений. А русалок больше нет – они ушли, как только разрушился большой мост над речкой.

А потом, с годами мы начинаем пугаться другого, невидимого: измены, предательства, лжи, наветов, доносов, несправедливостей. Потери близких. Физической немощи.

Одни страхи сменяются другими. А если ты знаешь, что страх реален, что так и будет, все равно не перестанешь бояться? А если ты остаешься совсем один, даже если вокруг тебя куча народу? Ты сможешь победить такой страх?

Говорит себе русский человек, как заклинание: «Не бойся! Господь с тобою! Двум смертям не бывать, а одной не миновать» и идет напролом, надеясь только на Господа Бога нашего.

Я не могу спокойно читать про последние дни земной жизни Иисуса Христа. Каждый абзац у Матфея, у других апостолов, как приговор всем нам. Иисус Христос явил нам самое страшное в человеке!

Он все знал! Он знал, что его предадут. Он понимал, что он испугает учеников своих. Как же так? Он им говорил о спасении, а его, как простого преступника, ведут стражники. А он молчит! Его истязают, а он не проклинает своих мучителей, не призывает все кары небесные на их головы.

А судьи ищут наветы, сплетни и болтовню всякую, чтоб уничтожить того, кто мешает им врать, подкупать, лицемерить и властвовать.

А вокруг дикая, пьяная, насмешливая, ехидная, гогочущая толпа. Он один, ему не на кого надеяться – ни на милосердие палачей, ни на верных товарищей. Товарищи ждут чуда, а чуда нет! Может иногда и не надо ждать чуда, а просто потерпеть?

Он знает как будет, он уверен в этом! Он ни словом не упрекает их. Он молчит. Он одним касанием руки исцелял больных, прокаженных, оживил Лазаря, но даже не пытается вразумит хохочущих безумцев.

Было ли ему страшно? Ему было очень страшно! Страшно от зла, идущего от самых что ни на есть обычных людей. Он не боялся их. Он за них страшился!

Сквозь кровавый пот он видел и тех, кто плакал по нему.

На его глазах отпускают разбойника, убийцу, но он ни словом, ни стоном не указывает на страшную несправедливость. Он знал все про нас. Кто из нас не был в роли без вины виноватого? Но научились ли мы понимать его?

Никто не видел во время казни плачущего Христа. «Не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших».

Он знал, что стражники не подадут ему воды, а дадут уксус. Он, который пятью хлебам накормил тысячи людей, он, который по просьбе матери превратил воду в вино, не стал являть чудо.

Иисус переступил через этот страх. Он ведь все знал. Он, Сын Божий позволил злу показать себя во всей красе. «Распни его!» – кричало зло. И Он терпел ради нас страшные мучения.

Он знал про отчаяние своих учеников. И Петр, простой рыбак, после того, как отрекся от Него, только услышав весть о воскресении своего учителя со всех ног бросился к месту погребения. Петр был счастлив от одной вести! Петр уже не задумывался о своей судьбе, о возможных упреках Учителя. Он со всех ног бежал к нему! Петр забыл про свой страх!

Господи, Господи, зачем ты подверг себя таким мучения! А мы-то ведь все равно боимся! Мы идем на операцию под наркозом – нам даже это страшно.

Способны ли мы на такое отречение от своей силы, от своей воли?

Мы идем в штормовом море: помилуй и спаси! Мы пытаемся брать пример с тебя, но у нас не получается так. Мы всего лишь идем за тобой. Помоги, Господи! Мы не одни!

Господи, подскажи нам, страшно ли умирать? Страшно ли ждать неотвратимое? А перед смертью увидеть – нет, показать самое страшное падение людей: измену, предательство, алчность, насмешки тысячи против одного, истязания толпой слабых одного сильного, удовольствие палачей от терзания живой плоти.

Смотрите, смотрите на что вы способны в своем падении! Смотрите, куда ведет вас зло! Не больные, да прокаженные ужасны! Нас губят здоровые, но жадные, злобные и завистливые!

Он знал, что ученикам и товарищам будет очень больно, очень горько. Они ещё только должны осознать его жертву. Им страшно. На их глазах от являл чудеса, но не стал противиться злу против него самого. Зачем, зачем, Господи?

Нет, не могу, не могу больше читать! Жалко-то как! Всех жалко! Иуду не жалко. Понял ли он, что он натворил? Иль самому стало страшно, иль понял, что продешевил?

Бабушка Паня, расскажи мне лучше сама про что-то!

Ты много знала, ты много видела. Тоже ведь прошла свой путь начертанный. Тоже ведь несла свой крест. Тоже ведь видела и предательство, и голод-нужду, и уксус вместо воды.

А ты помнишь, как мы ходили с тобой по ягоды? Ты-то умела ходить – быстро, твердо, уверенно. С тех пор я не люблю медленно плетущихся людей, как будто сомневающихся – идти, не идти.

А мы совсем ещё маленькие, тащим-тащим эти огромные корзины. И сил уже нет. Мы ждем чуда, а чуда все нет и нет! А может иногда и не надо ждать чуда, а просто потерпеть?

И ты вдруг резко останавливалась, доставала откуда-то скатерочку, стелила, сажал нас: «На-ко, съешь яичко!». И это было самая вкусная еда в жизни! И самая вкусная вода.

А ведь ты не зря рассказывала мне про русалок! Ты ведь знала все истории из Евангелие. Бывает страшно, очень страшно, говорила ты. Бывает трудно, очень трудно, надо потерпеть. Мы все проходим через понимание страха перед физической болью, перед предательством, перед неподконтрольным нам миром. И не всегда можно зло победить палкой. Да и сложно разобраться сразу-то зло это, или не зло.

Ты пройди той дорогой через бочаги, про которые рассказывала бабка Паня. Справа большой пригорок, когда-то стоял клуб. Слева речка, пруд. Лес, за лесом была школа, чуть дальше – кладбище. И вот речушка наша Талка – упрямая такая, все хочет пробиться сквозь болотные кочки. Вот здесь и был мост, по ночам выходили погулять русалки.

Не бойся! Шагай смело! Иногда надо просто молча пройти мимо страха, не подавай вида! Бог терпел и нам велел!

А там уже и дом недалеко!

[Вахтенный у трапа]

Анатолий Михайлович я про твои  книги, там есть рассказы которые ты выставляешь здесь, или это для следующего издания.?

Новые книги по накоплению.

[Марчук Владимир Семёныч]

Анатолий Михайлович я про твои  книги, там есть рассказы которые ты выставляешь здесь, или это для следующего издания.?

[Вахтенный у трапа]

Огромное спасибо Анатолий Михайлович! Получил бандероль, все в целости и сохранности! Внуки уже настрополились изучить, пока не отдал, только после меня.... Дочь старшая тоже на очереди, она библиотекарь в школе.... так, что книги эти будут жить, не запылятся.... 

Спасибо, Слава!

[Осипов Вячеслав Александрович]

..

[Осипов Вячеслав Александрович]

 Огромное спасибо Анатолий Михайлович! Получил бандероль, все в целости и сохранности! Внуки уже настрополились изучить, пока не отдал, только после меня.... Дочь старшая тоже на очереди, она библиотекарь в школе.... так, что книги эти будут жить, не запылятся.... 

[Вахтенный у трапа]

Про выбор

Бабушка Прасковья Кузьминична сидела возле окна и читала свои огромные книги – толстые, в деревянной обложке, написанные каким-то русским, но совершенно непонятным языком.

– День рождения – это день твоего рождения, а у тебя есть ещё и твой святой. Его день рождения и есть твои именины. Нашла я его!

Я слушал внимательно, но ведь мне больше нравится именно мой день рождения. Тогда дарятся подарки, в шутку тянут за уши: «Расти большой».

Подарков немного, у нас как-то не принято было широко отмечать этот день. Но как же хорошо: мне уже семь, восемь, девять лет! И все об этом знают – я стал большим!

Так что и не запомнил я своего покровителя. Впереди целый новый день. Разве до это мне было?

Хотя ведь важно это – выбирай, что тебе ближе: именины, или день рождения. И то, и это важно!

Выбор всегда очень важен. На какой ты стороне, за кем ты идешь, что готов сделать, чем готов пожертвовать?

Один вот выбрал. Звали его Иуда. Ну это все знают. И те тридцать сребреников все вспоминают – кто с ужасом, кто с презрением. Как же так? Как же он посмел так сделать?

И простые слова, сказанные теми, кто убил Иисуса, когда предатель со страхом от своего преступления решился вернуть им эти монеты: «Они же сказали ему: что нам до того? смотри сам». (Мф. 27:4).

Он тоже сделал свой выбор.

Жили-были три брата. Очень дружно жили. Давно это было, очень  давно. Тогда и России-то ещё не было. Местные племена славян только защищались, как могли, от гуннов. Звали братьев Евстафий, Феспесий и Анатолий.

Евстафий – старший. Крепко стояли они за веру, старший брат и укреплял младших, и приободрял. Сильный был человек! И силу давал молодым братьям.

И не сломались братья. И ангелы врачевали их. И истязали их враги, и смущали их посулами, да богатством. И грозились, и травили дикими зверями.

Они тоже сделали свой выбор. И остался в памяти человечества, как и другие его братья, один из них, как Мученик Анатолий Никейский.

И хоть ещё сто лет пройдет, но все равно нам придется выбирать: на какой ты стороне, за кем ты идешь, что готов сделать, чем готов пожертвовать?

И выбор твой не от рынка зависит, как кто-то считает, не от гороскопов и расположения планет. Не от курса доллара. И даже не от власти. От тебя.

И прошло шестнадцать веков. Жил своей простой жизнью вятский священник Анатолий Ивановский. Все, как обычно в русских семьях – много детей, труды, радости и беды.

Когда его арестовали в 1918 году, он не просил тридцать сребреников. Он сказал только: «Для меня безразлично, какая власть бы не была, лишь бы была она на христианских основах…не задавался целью судить, какая власть лучше, какая хуже, лишь бы были между людьми братские отношения».

И казнили новомученика Анатолия 30 октября. Почти в мой день рождения!

Не только освященным людям предлагается выбор. Только несмышленым младенцам высшая сила диктует, какой дорогой тебе топать своими пока ещё слабенькими ножками. Или мама с папой – но это вряд ли. Твоим родителям даже право выбрать родиться тебе, или нет не дано.

Что важно – выбор не приносит богатства, вечного удовольствия. Не дают вечного счастья ни тридцать монет, ни тридцать миллионов долларов.

При любом исходе тебя просто ждёт следующая дорога. Широкая, или узкая, долгая, или короткая. Ты не избежишь трудностей, не уйдёшь от врагов, или плохой погоды. И никогда эти развилки не закончатся.

Мы помним и выбор Иуды, и выбор трех братьев Евстафия, Феспесия и Анатолия, и выбор вятского священника.

Разберись, кто ты: трус
Иль избранник судьбы,
И попробуй на вкус
Настоящей борьбы.

Выбирать сложно! Уйти к соблазнам, или к простым желаниям жить и работать? Начать, как нам кажется, сначала, или продолжать упорствовать на своем пути?

Каждый выбирает для себя женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку — каждый выбирает для себя.
Каждый выбирает по себе слово для любви и для молитвы.
Шпагу для дуэли, меч для битвы каждый выбирает по себе.

Нет сил выбрать меч – выбери шпагу. Не хватает силенок для шпаги – возьми слово. Хотя бы для любви, хотя бы для молитвы. Это трудно, бывает очень трудно!

Мой друг, изумительный человек Том Николаевич Суйтс, за пару месяцев до ухода из-за смертельной болезни позвонил и сказал совершенно спокойными словами: «Мне повезло! Я прожил хорошую жизнь, встретил замечательных людей. У меня много друзей. Я благодарен всем вам! Я многое успел сделать. Не поминайте лихом!».

А я разве не заметил, что мой выбор всегда влияет на выбор других людей? Заметил, конечно! Хватит ли моих сил отвечать и за их выбор? Не знаю.

Я ж не сделаю их жизнь проще. Я ж не могу обещать им манну небесную. Я всего лишь попытался пойти той дорожкой, что помогала мне выбрать и бабушка, и отец с мамой.

И теперь это не их ответственность. Моя!

Выбор всегда очень важен. На какой ты стороне, за кем ты идешь, что готов сделать, чем готов пожертвовать?

Не упускай этого счастья выбора! Не откладывай! Не перекладывай!

Это как в лесу: ты так и будешь блуждать, пока нога не нащупает любую, совершенно любую дорожку. А значит там шел человек. А может и дикий зверь. Но и дикий зверь шел или от человека, или к человеку. Он выведет. Тропинка выведет!

Это, как в море: определи свое место, сверь его по солнышку, или по любой знакомой звезде. Ты не уйдешь от шторма, но ты все равно будешь ближе к своем родному берегу.

Бог в помощь вам, люди!

[Вахтенный у трапа]

Не знаю что делать с компом, живёт своей жизнью. Иногда по неделе не могу зайти на сайт. Иногда по неделе не могу зайти на сайт ...не открывается, хотя в ОК путь всегда открыт. Не знаю  кто виноват, интернет или мой тупизм. Хотел отреагировать на зарисовку про рыбалку, сайт исчез. Может сегодня получится?

Я когда про рыбалку писал, то про тебя думал: Семеныч прочитает и выскажет свое резюме. А ты не пишешь. Все, думаю, не удалось растрогать старого рыбака и моряка. 

[Марчук Владимир Семёныч]

Вообще , Михалыч мне нравится твоя страничка. Да за жизнь накапливается много случаев и тем которые рвутся из головы на волю, но не всякий человек может изложить всё это на бумагу. У тебя это классно получается. А ведь много из опыта человека уходит туда откуда уже ничего нельзя выдернуть. Очень точно сказал об этом Экзюпери... Спасибо тебе, Михалыч!

[Марчук Владимир Семёныч]

Не знаю что делать с компом, живёт своей жизнью. Иногда по неделе не могу зайти на сайт. Иногда по неделе не могу зайти на сайт ...не открывается, хотя в ОК путь всегда открыт. Не знаю  кто виноват, интернет или мой тупизм. Хотел отреагировать на зарисовку про рыбалку, сайт исчез. Может сегодня получится?

Михалыч, ты так вкусно написал про рыбалку, что  и мне захотелось на пять своих копеек вставить в эту тему. Как то так по жизни получилось, что я не знаю  где жизнь, а где рыбалка. Две этих темы в судьбе так переплелись, что невозможно их разделить. Были у меня разные увлечения, Например спорт, волейбол, баскетбол, шахматами увлекаюсь до сих пор, партнеров нет,  играю с компьютером. Люблю бильярд. Участвовал в школьной самодеятельности. Ставили пьесы, помню роль стражника в «золушке» на английском языке, по роли у меня было два слова « бьютефул леди». В «Павлике Морозове» роль какого-то безного инвалида какой-то войны, но там слов было побольше…,  но это всё увлечения, а вот рыбалка… Я иногда говорю что « родился не в рубашке, но с удочкой» А сколько  историй  с ней связанных. Об одной даже написал в рассказе «Комингс» когда служил на «Сахалине». Вот Вам небольшой отрывок из моего рассказа «Стёпкино детство»:

     «Туча не заставила ждать. Ребята уже лежали, накрывшись телогрейками на теплой, нагретой костром земле, и не понятно - спали они, или нет. Степка слушал ночь. Смотрел на ночное небо, где на востоке ещё сверкали звезды,  а на западе тоже сверкали, но  молнии. В камышах копошилась водяная крыса, их почему-то стали называть страшным названием «Ондатра»,  что-то деревянное слышалось Степке в этом слове. Он вспоминал  Буратино, которого чуть не унесла   в свою нору  крыса, в самом начале его приключений.

Надо было собираться домой, рыбалка  явно провалилась, если не уйти сейчас, то после дождя, разольётся ручей, который впадал в реку Бурею, домой тогда вовсе не  добраться. Идти по зимнику нельзя, там будет сплошное болото, по обычной дороге путь отрежет ручей.

Гроза приближалась, было страшно. Ребята собрались быстро, запутав в темноте и оборвав все рыболовные снасти, побросав все, как попало в свои сумки, они вначале шли почти бегом. Через полчаса начался дождь. До ручья идти еще столько же. Первые порывы грозы почти сбивали с ног. Поднялась пыль. Но дождь  уже полоскал, он  быстро угомонил пыль.  Ливень начался такой, что ручей пришлось переходить почти по пояс в воде.  Он  шумел и бурлил, вытекая из болота, уносясь куда-то в темноту, к реке. Пока шли до ручья были все уже мокрые, поэтому перешли без страха, еще больше намокнуть.

               О том, что ребята вернулись, никто в доме Степки не знал. Летом братья спали на чердаке, и поэтому беспокоить никого не пришлось. Ребята быстро разделись при фонарике, побросали мокрую одежду в опилки, которыми был устлан чердак дома.

Еще не выключив фонарик, Степка, вдруг увидел что-то летающее по чердаку. По взмахам крыльев понял, что это не воробей, их гнезд на чердаке было полно,  да и ночью воробьи  спокойно спят. Это была летучая мышь. Этих существ в поселке  практически не было.

Мышь метнулась на светящийся фонарик, Степка инстинктивно махнул ремнем, который оставался у него в руке и нечаянно попал по ней, мышь упала где-то в ногах, в складках одеяла. Степка хотел потрогать рукой и почувствовал  под пальцами что-то  неприятное и холодное, машинально  отбросил мышь подальше от постели, с мыслью, что завтра рассмотрит ночную гостью  при дневном свете, заснул уставший и счастливый потому, что тепло, что  дождь стучит по крыше, что он дома, а дома ничего не страшно».
 

[Вахтенный у трапа]

Старый двор

Разобрали старый двор.

Я не знаю, откуда это щемящее чувство утраты старого друга, свидетеля моего детства, да и всей жизни.

Дел-то ведь хорошее, можно сказать героическое! А вот что-то грустно и жалко. Но знаю, что мама бы похвалила.

Огромный крытый двор – он пристроен прямо к задней стене большущего дома и казалось, что это сооружение будет вечным.

Его строил кто-то из моих прадедов – может дед Ефим, а может и Евдоким. Когда-то давно, прямо с задворки к нему вел мосток и прямо на лошадях завозили туда сено, солому, прочее необходимое крестьянское добро: бондарные клёпки, готовые кадки.

Это место на втором ярусе называют к нас «сельницей», а не сеновалом, как везде.

Во время войны в Ковернино формировалась  334-я Витебская стрелковая дивизия, в нашем дворе военные содержали лошадей. До сих пор так и осталась стойка, изгрызенная лошадиными зубами.

А потом отец с дядей Леней сговорились укоротить двор. Так и сделали, а из освободившегося леса сделали баньку, которая и сейчас стоит и очень даже греет в зимние вечера. Эту баню так и называли: «Зимняя». Потому что была ещё и летняя – на речке, метрах в ста от дома. Дед Ефим все мечтал успеть помыться в той новой бане. Успел.

Но двор все равно остался огромным, метров двадцать в длину. Ну а куда в деревне без двора? Там и корова, и курицы, и поросята.

Для двух печей нужно очень много дров – они там тоже хранились. Летом второй ярус двора полностью набивался сеном. А внутри ещё и отдельный сруб омшенника (у нас говорят «омшенник», а не «омшанник») – в сильные морозы туда к поросятам поселяли куриц, и корову.

Ох сколько надо было помахать вилами, чтоб затолкать все высушенное сено под крышу! Все это помню! Помню!

Потом двор частично стал гаражом для мотоциклов, да автомобиля. Отец сам обустроил всякие верстаки, тиски, точило. Электрического инструмента почти не было в магазинах, а вот ручных пил, скобелей, ножовок, топоров, кос, грабель было очень много.

В бесшабашной юности, возвращаешься ночью, или под утро с гулянок, глушишь мотоцикл за полкилометра и, чтоб никого не разбудить, затаскиваешь его во двор. Уж больно ночью все звуки хорошо слышны: вот кованная щеколда клацнула, вот старые петли чуть скрипнули – такие родные и знакомые по памяти звуки.

Помню! Все помню!

В субботу во дворе отец устраивал нам подстрижку: «Зарос, как вахлак!». Доставал свою механическую рычажную машинку и формировал нам нормальную мужскую, точнее, мальчишечью стрижку. Лет до десяти это была «с челочкой», потом волос стал оставлять чуть побольше, а уж в старших классах мы ходили в парикмахерскую. Все, считай, повзрослели.

Отец очень следил за этой машинкой — он вообще любил всякие механизмы. Точил и смазывал. Щипалась она очень неприятно и я всегда с нетерпением ждал окончания этой процедуры.

Отец сажал нас на табурет посредине двора и начинал колдовать.

Мне очень нравился наш двор. А когда он освобождался от сена, то там можно было часами рыться в старых и забытых вещах.

Нашел как-то бутылку очень необычную для нашего времени: красивая, боченистая такая. Вот и лазили мы по сеновалу, да чердаку вместе с сестрами Светой, до Олей, искали что-то. Оля маленькая очень боялась босиком ходить по тонким потолочным жердочкам над коровой.

«Только на дом не лазьте!» - предупреждала бабка Паня. Ну да, «не лазьте»! Нам тут же захотелось залезть именно на дом!

По самому коньку я натянул проволоку на изоляторах – антенна, чтоб ловить «Голос Америки». Не нужны нам были всякое вранье про нас, мы ловили музыку.

А зимой с его крыши прыгали в снег.

Жалко старый двор! А с другой стороны: чего жалеть-то? Коров давно уже мало кто держит. Как ни крути, а вечного ничего нет. Лишний он стал в нашем хозяйстве! Лишним, старым и кособоким! И в дождь течет.

Мама раньше: «Толя, сбрось сена корове. Только бери вот там, слева, там оно лучше». И я бросал все свои увлечения, лез на сельницу, доставал охапку, или две сена. А потом уже шла мама с подойником. «М-м-му!» – узнавала её Дочка, или Ночка.

Как же мы привыкаем к старым вещам, к старым домам! Не все? Может и не все. Я за других не ответчик.

А я очень трудно расстаюсь с прошлым. С одной стороны легко могу обжить любое новое жилище – каюту, казарму, квартиру, любую каморку. А вот забыть прошлое обиталище долго не могу. Глупо, да?

Да слышал я много раз подобное: продай, мол, и дело с концом! Тебе чего, деньги не нужны?

Нет, не нужны. Мало теперь нужны. Их же замечаешь, когда их нет. Но вот ответь: за какие деньги ты купишь родные запахи, звуки, воспоминания, прошлые мечты и планы? Где ты купишь мамин голос? Отцовы руки с машинкой для стрижки в руках?

И годы свои на базар не отвезешь. Таскай уж, что накопил, кому они, твои годы нужны?

А что ещё у тебя есть, а? Посуда, мебель, машина, костюмы и просто пиджаки? Ну и хорошо! Так они и не твои – жена распорядится при последней воле, нарядит тебя, как молодого. Красавцем повезут! Но ещё-то зачем тебе?

Ну мыслишки ещё есть какие-то, соображения прошлого века, типа, поучить кое-кого в этой жизни. А кого ты собрался научить? Детей, внуков? Да они умнее тебя уже в сто раз!

Так что сиди и вспоминай. Вот все, что у тебя в голове зацепилось, то и твое. Там и друзья детства. И свидетели твоей эмоциональной юности. У меня ещё сослуживцы, сотоварищи. У тебя ещё кто-то. Много вас у меня в голове.

Иногда вы там, в голове, куда-то пропадаете, уходите, но потом неожиданно снова всплываете в памяти. Оля, маленькая Оля, как же ты боялась ходить тонкими ножками по жердочкам над коровником!

Таким вот в памяти на всю уже теперь жизнь останется у меня наш двор. Это почти дом, почти отдельный дом и мир.

И сломали мы этот двор. Светлая тебе память, мой большой двор, который строил то ли мой дед, то ли прадед!

Ничего, новый построим! Может кто-то потом вспомнит: много лет назад этот двор строили мои деды.

[Плюхов Сергей Иванович]

Про моего деда

Спасибо Анатолий, спасибо , душевно...

[Вахтенный у трапа]

Про моего деда

Если я о чем-то мечтаю, то только о том, чтобы сохранить память о прошлых годах моей семьи и моей страны, и об ушедших людях. Наша память удивительно коротка, поразительно коротка!

Какие-то даже наши личные, важные события превращаются в короткий эпизод. А уж чужая история даже до уровня анекдота не дотягивает.

Не умеем мы ценить историю. Вроде бы и книжки читаем, и кино смотрим, а все равно – раз и забыли. Щелк – и новые события закрывают прошедшие.

Да и сам-то пытаюсь выцарапать из своей головы какие-то важные для всех смыслы и сам себя останавливаешь: да кому это интересно, да что такого я нашел в этом событии.

Так что не буду про себя рассказывать.  Может кто-то, когда-то, дай Бог, вспомнит и деревенского мальчика, и ищущего свой путь юношу, и взрослого мужчину со всеми его ошибками и недоделками.

Я просто расскажу про моего деда Ефима Евдокимовича, точнее – передам то, что мне рассказывала бабушка Прасковья Кузьминична. Расскажу, как помню. Даты она не называла, места тоже не помнила. Но пересказывала мне она это много раз.

Я деда Ефима не застал. Знаю его только по фотографиям, да по рассказам. Даже долгое время никто толком и не знал, когда он родился. Сообщаю: 28 мая 1895 года. А умер 20 ноября 1958.

Не знаю, какой у него был характер. Наверное, как-то похожий на всех наших мужчин в роду. Не злой, совершенно не злой. Но упрямый. Мама, когда надо переломить такое упрямство, говорила: «Весь в Авдониных». Авдоня - Евдоким, прадед наш.

Вот и бабка Паня рассказывала.
– Идем с поля. Все люди, как люди – по дороге. А он, как ломанется прямо через лес, напрямки. Я уж ему: «Куда ты, Ефим? Ну что не по дороге-то?». А он и прет, и прет через чащобу! Ну и я за ним.

Никогда бабка Паня не вспоминала плохое про своего мужа. Ни обид, ни недосказанностей. Ну ни разу не слышал!

Он, говорит, очень умный был. Часто вспоминала, что перед войной, перед Великой Отечественной, он пошел в магазин и накупил всякого рода нужных товаров: скоб, гвоздей, косы и топоры. «Будет война» – говорил он. А ему деревенские не верили. Ну весь в Авдониных!

А он ведь знал эту немецкую породу. Воевал в Первую Мировую. И воевал не в обозах, а что ни на есть в окопах. Было ему тогда, ну сколько? Ну примерно 22-23 года. Юноша совсем. Я сейчас уже старше своего деда Ефима.

Сидели они на позициях, рассказывает бабушка. И командир говорит ему: «Сходи-ка за водой, солдатик!». Ну и пошёл. Кстати, не каждого ведь с позиции за водой пошлют. Тут смелый да сообразительный нужен!


Это не в магазин за бутылкой минералочки. Кругом немцы, кругом война. Тут бы сидеть в окопе, да терпеливо ждать, когда все это закончится. Только пить охота, сил нет никаких.

Долго полз, долго добирался. Набрал воды и обратно. Вернулся, а там ни окопа, ни бойцов. Яма одна – всех убили.

Бабушка этого не говорила, но думаю, так он и попал в плен. Уж больно часто она это рассказывала, а, значит, и Ефим не один раз вспоминал. То ли перед своими погибшими товарищами оправдывался, то ли, как чудо преподносил.

Загнали наших солдатиков в какой-то лагерь за колючей проволокой. Не издевались – так Паня рассказывала. Только вот совсем не кормили. Съели наши солдаты через какое-то время совсем гнилой сарай – лишь бы брюхо набить.

И вот придумал Ефим такое: наловил тараканов, да и сварил из них суп. Поставил на стол. Да только никто не хочет такое «кушанье»! А он ест, да нахваливает: «Ох и вкусно, ох и наваристый суп!». Один солдатик черпнул ложкой, другой: «А и правда вкусно!».

Накормил, значит бойцов.

А потом вот что придумал. Стал он из тряпок, да палок куклы делать. Немцы-то ведь тоже разные бывают. Позвал через колючую проволоку девочку, да и обменял эти куклы на самый настоящий хлеб!

Так и выжил.

А потом у немцев совсем плохи дела стали. Правда и у нас в России не лучше.

И немцы взяли и открыли ворота лагеря, идите, мол, куда глаза глядят: «Gehen! Russisch, Gehen nach Hause!».

И пошел Ефим пешком в свою деревню Большие Талицы тогда ещё Костромской губернии.

Шел долго, очень долго.

Оборванный, грязный, голодный, заросший. Сил нет никаких. Сел возле какого-то дома на скамейку. Хоть бы какие-то силы найти! Уж не так много осталось. Передохну малость.

И вышла из дома хозяйка. Я вот думаю, дорогой читатель, – ведь та женщина и деду жизнь спасла, и мне подарила. Не так?

Дала она ему поесть.
– Ты только сначала-то чуть-чуть, А то заворот кишок случится. Откуда ты топаешь-то? С польской границы? Ай-яй, далеко!

Покормила, отдохнул чуток, да и снова в путь-дорогу. И с собой та хозяйка кое-чего дала.

Этот случай с хозяйкой бабка Паня рассказывала мне много раз. Голод ведь был везде. И кто эта добрая женщина, не ведомо никому. Но уж очень я верю, что Господь Бог заметил эту доброту, увидел этот человеческий поступок. Тоже ведь разделила она свой хлеб со страждущим.

Это не кино. Это то, что мне много раз рассказывала моя бабушка. Рассказывала про своего мужа Ефима Евдокимовича. А я вот вам рассказал.

Память надо беречь! 

И даже выводов никаких не надо делать из таких историй. Просто запомните и другим потом расскажете.

А-то ведь важные события, а превращаются в короткий эпизод.

Небольшой совсем рассказ у меня. Только вот в этом рассказе вся Первая Мировая для моей семьи. Вот она, значит, какая для нас была!

Это ведь не подвиг там какой-то. Обычный мужик, обычный солдат. Обычная история.
Или нет, не совсем обычная? Или подвиг? 
Нет, не буду выводов делать. Сами решайте!

На фото мой дед перед войной. Сидит его двоюродный брат Александр Логинович. Он сгинул в лагерях. Так никто и не знает, где его могила.

[Сергеев Сергей Владимирович]

     Здравия всем желаю! Анатолий Михайлович, ты ж наверно планируешь издать сборник своих рассказов? Или это уже есть где то....

  Вячеслав, посмотри в теме "Книги наших моряков".

[Осипов Вячеслав Александрович]

     Здравия всем желаю! Анатолий Михайлович, ты ж наверно планируешь издать сборник своих рассказов? Или это уже есть где то....

Вячеслав Александрович, уже два. 

А в розницу? Мне оба...

[Вахтенный у трапа]

     Здравия всем желаю! Анатолий Михайлович, ты ж наверно планируешь издать сборник своих рассказов? Или это уже есть где то....

Вячеслав Александрович, уже два. 

[Осипов Вячеслав Александрович]

     Здравия всем желаю! Анатолий Михайлович, ты ж наверно планируешь издать сборник своих рассказов? Или это уже есть где то....

[Плюхов Сергей Иванович]

Да, в детстве рыбалка на озере  или речке  в летние каникулы в деревне, куда каждое лето отправляли родители меня, была самым замечательным времяпровождением... По приезду в деревню, первым делом шли в лес, в густой березник, вырезали самые стройные деревца, шкурили, сушили, прибив к доске, вот и готово удилище. На озере, в деревне Бояркино ловили "золотых" карасей, сейчас таких нет, только "серебристый".  На реке Ипуть, что у районного центра Ерщичи плотву, окуней , пескарики попадались, лещи,краснопёрки, лини  и конечно же ерщи, какая же из них вкусная уха.

[Плюхов Сергей Иванович]

Если взять все беззаботное детское время и разобрать его по всякого рода категориям, то значительную часть займет, конечно, рыбалка.

Хотя, почему только детское время? Рыбалка – это святое, каждый рыбак так скажет.

Рыбалка – это не кошачья забава ради жареной рыбы, нет! Рыбалка – это образ жизни, настрой мысли, это философия, в первую очередь.

...

Класс! Замечательно!!!